Книга без переплета на Колледж-стрит

Колледж-стрит в Калькутте — это не улица. Это длинный, шумный, пыльный коридор книг, который начинается у Президентского колледжа и тянется километра два, мимо Кофе-хауса (того самого, где Тагор курил трубку, и куда тебя пустят, даже если ты в шортах), мимо Сансад-Бхавана, мимо университета. Книги — старые, новые, на бенгали, на хинди, на английском, на санскрите. Лежат стопками. На полу. На столах. На крышах будок.

Прабхат держал лавку в самом конце Колледж-стрит, ближе к Махатма Ганди-роуд. Он наследовал ее от отца, отец — от деда. Лавке было сто двенадцать лет. Сам Прабхат в ней проработал сорок один год.

Он любил три вещи: чай с кардамоном из лавочки Раджу через дорогу, тишину часа после восьми вечера (когда уже все ушли, но еще не приехала ночная Калькутта со своими собаками и звуками) и книги без переплетов. Книги, у которых корешок отвалился, обложка потерялась — голые блоки страниц, перевязанные бечевкой. Он их любил, потому что в них была чистая суть. Без украшений. Без титула. Только текст.

В восемьдесят девятом году в Калькутте начались странные дела. Полиция нашла нескольких бездомных, спящих под мостом Хаора, с разбитыми головами. Камень. Тяжелый, обкатанный. Продолжалось это месяцами. Пресса называла его Стоунмэн. Каменный человек. Никого не поймали.

Прабхат читал газеты. Покачивал головой. И продолжал работать.

В октябре в его лавку зашел покупатель. Худой, в очках с тонкой металлической оправой, в сером костюме (странно для калькуттской жары). Спросил вежливо:

— У вас есть книги без переплета? Только без переплета.

— Есть, — ответил Прабхат. — Зачем вам такие?

— Я переплетчик. Старые книги без обложки — мой материал. Я делаю им новые жизни.

Прабхат показал ему стопку. Худой выбрал три. Заплатил. Ушел.

Стал приходить раз в месяц. Аккуратно. Всегда в сером костюме. Всегда без переплетов. Платил наличными — старыми рупиями, иногда совсем старыми, шестидесятых годов выпуска, которых в обращении уже почти не было.

Прабхат сначала радовался. Потом стал задумываться.

В ноябре, после того как очередного бездомного нашли мертвым у моста Хаора, Прабхат проводил худого до двери и сделал странную вещь: пошел за ним.

Это было против всех его принципов. Он не следил за людьми. Он торговал книгами.

Пошел.

Худой шел по Колледж-стрит на юг, свернул на Бовбазар-стрит, потом на узкую улочку, которую Прабхат не знал по названию. Заброшенный дом. Британский, девятнадцатый век, с осыпающейся лепниной. Худой зашел в подъезд.

Прабхат подождал. Час. Два. Худой не выходил.

Он вошел. Лестница пахла кошачьей мочой и чем-то еще — тяжелым, сладковатым. На третьем этаже — приоткрытая дверь.

Кошка — серая, крупная, с янтарными глазами — сидела на пороге и смотрела на Прабхата так, как будто давно его ждала.

Он вошел.

Комната была пустая. На полу — стопки книг. Те самые, которые он продавал. Без переплетов. И еще — другие предметы. Камни. Гладкие, обкатанные, разных размеров. Один — большой, темный, с пятнами. Лежал в центре комнаты.

И переплетный пресс. Старый, английский, начала века. Под ним — обрезки. Странные обрезки.

Прабхат развернулся и пошел вниз, не помня, как двигаются ноги.

Дома он включил радио. Там шел «Голос Калькутты» — была у них программа, где крутили советский рок. Аквариум.

«Эй! начальник!
Поезд в огне, и нам некуда больше бежать»

Прабхат сидел на циновке. Думал.

На следующее утро он закрыл лавку. Повесил табличку «Закрыто на ремонт». Поехал в полицейский участок Бовбазара.

Его выслушали. Записали адрес. Поехали.

Дом был пуст. Совершенно. Ни книг, ни прессов, ни камней. Полы мытые. Свежая побелка. Хозяин — какой-то делец из Бомбея — сказал, что снимал помещение через посредника, имени не помнит.

Полиция извинилась. Прабхат вернулся в лавку.

Худой больше не приходил. Никогда.

Но книги без переплетов в лавке Прабхата с тех пор стали исчезать. По одной в месяц. Аккуратно. Без следов.

И Прабхат — он сам признается, если спросишь — иногда ставит на полку новые. Специально. Без переплета. Для того, кто их любит.

Пусть берет. Лишь бы не камень.