Ключ, что не вернулся

Ночной портье знает дом лучше хозяина. Хозяин спит, а я бодрствую. Я слышу, как в три часа скрипит лифт, как оседают половицы, как ветер бора — тот злой, сухой ветер, что срывается с карста и воет над Триестом всю зиму, — бьется в ставни отеля «Мирамаре».

Я русский. Занесло меня сюда давно, после всего, стоять по ночам за конторкой из мореного дуба, в старой гостинице над самой Адриатикой, где по утрам пахнет солью и жареным кофе, а вечерами с площади Унита долетает звон трамвая. Полюбил я этот город. Узкие улочки, лестницы к морю, кафе «Сан-Марко», где старики играют в шахматы. И отель полюбил — весь в мраморе, темный, с длинными коридорами и лабиринтом лестниц, которые архитектор, видно, чертил спьяну.

Работа простая. Выдать ключ. Принять ключ. Считать.

Портье всегда считает. Сколько вошло, сколько вышло. Двадцать лет цифры сходились.

За конторкой у меня магнитофончик, старая кассета, заслушанная до хрипа. Она мне из дома, из той жизни.

«Вот новый поворот, — пел он сквозь шум ленты, — и мотор ревет. Что он нам несет: пропасть или взлет, омут или брод…»

Омут. Про омут — это он верно пел.

Хозяин, синьор Больдрини, человек обходительный, тихий, всегда в перчатках — руки, говорит, мерзнут. Он мне дал одно правило: есть в отеле номера, которые я не открываю никогда. Тринадцатый. Двадцать первый. И тот, в конце восточного крыла, без цифры, просто дверь. «Технические, — сказал. — Газ, трубы. Не твоя забота, Никола. Забудь про них».

Я и забыл. Пока не перестали сходиться цифры.

Осенью, в мертвый сезон, стали заезжать одинокие постояльцы. Коммивояжер. Вдова. Студент с рюкзаком. Заселялись вечером, брали ключ. А наутро — ключ на доске, аккуратно на крючке, а номер пуст. Постель не смята. Чемодан исчез. И в книге — росчерк, будто человек выписался среди ночи, не разбудив меня. Меня, который не спит.

Один вошел. Ни один не вышел. Я считал. Я знаю.

По ночам в стенах что-то происходило. Бора выла — а сквозь вой пробивалось иное: шорох, будто волокут мешок; лязг заслонки; и запах. Сладковатый, с газом. Он тек из-под двери без номера, из восточного крыла, где «трубы».

Однажды под утро я не выдержал. Взял мастер-ключ. Пошел.

Коридор восточного крыла длинный, мрамор глушит шаги. Дверь без цифры. За ней — не котельная. Лестница вниз, узкая, и по ней — желоб, металлический, гладкий, как для угля. Только не для угля. Внизу тянуло газом так, что горло свело. И тьма. И в этой тьме, у стены, — чемоданы. Много. Аккуратным рядком. Коммивояжерский. Дамский. Студенческий рюкзак.

За спиной щелкнул замок.

Наверху, в проеме, стоял синьор Больдрини. В перчатках. Рука на медном вентиле — газовом, что торчал из стены.

— Любопытство, Никола, — сказал он мягко, почти грустно, — дурная черта для ночного портье. Хороший портье считает. И молчит.

И повернул вентиль. Зашипело. Внизу, где я стоял, воздух стал сладким и плотным, повело голову, поплыли чемоданы, поплыл желоб.

А из моего кармана, из включенного впопыхах магнитофона, слабо, будто из-под воды, тянуло:

«…что он нам несет: пропасть или взлет, омут или брод…»

Омут.

Я не помню, как выбрался. Помню только желоб — я полез вверх по нему, по гладкому железу, срывая ногти, туда, где сквозь решетку сочился серый свет утра и кричали чайки над Адриатикой. Помню, как вывалился в переулок и полз к площади, а бора рвала с меня одежду.

Полиция приехала. «Мирамаре» стоял пустой, тихий, приличный. Синьора Больдрини не нашли. И желоб не нашли — за ночь стену заложили свежим кирпичом, ровненько. Мне не поверили. Русский, ночной, пил, наверное.

Отель потом продали. Он и сейчас там, над морем, весь в мраморе, с темными коридорами. Туристы любят: вид, история, приемлемая цена.

Я мимо не хожу. И кассету ту выбросил.

Потому что каждый раз, как слышу про новый поворот, я вижу ряд чужих чемоданов в темноте под отелем и человека в перчатках, что стоит наверху и мягко спрашивает: сколько вошло — и сколько вышло?

Считайте сами. У меня больше не сходится.