Клад, который никому не был нужен: Том Сойер и лишние деньги

Деньги — штука хитрая. Пока их нет, о них думаешь днем и ночью, а как навалятся — так и не знаешь, куда девать эту прорву, и она тебя же и грызет.

Том Сойер понял это ровно через две недели после того, как судья Тэтчер пристроил его двенадцать тысяч под шесть процентов. Целый доллар в день. Больше, чем иной взрослый мужчина зарабатывал потом и мозолями, а Тому за это платили просто за то, что он существует на свете.

И вот тут-то и началась беда.

Потому что теперь всякий в городке знал, что Том Сойер — богач. Мамаши, которые прежде гнали его со двора палкой, вдруг сделались приторно-ласковыми. «Томас, дружочек, не зайдешь ли к нам на пирог?» А сами так и зыркают — не приглядеть ли этого золотого мальчишку для своей Салли или Мэри-Джейн, когда подрастет. Том от этих пирогов удирал огородами, будто за ним черти гнались.

Гек Финн переносил свалившееся богатство еще хуже. Он снова сбежал.

Нашли его в пустых бочках позади старой бойни — грязного, счастливого, свободного. Он лежал, закинув босые ноги на край бочки, жевал соломинку и глядел в небо с таким блаженством, какого у вдовы Дуглас в чистой постели и близко не бывало.

— Гек! — Том протиснулся между бочками. — Тебя вдова по всему городу ищет.

— Ну и пущай ищет. — Гек даже глаз не открыл. — Том, ты вот скажи мне по совести. На кой ляд человеку деньги, ежели за них надо ноги мыть каждый божий день, и молиться перед едой, и спать в духоте, где окошко не открой — простудишься? Я тебе так скажу: богатство — это удавка. Только шелковая, вот и вся разница.

Том присел на бочку. Крепко призадумался. В словах приятеля было что-то до того верное, что даже неприятно.

— А ежели, — сказал он наконец, и глаза у него загорелись тем самым огнем, от которого у тети Полли начинало ныть в спине, — ежели мы этот клад... того. Зароем обратно?

Гек соломинку выронил.

— Как — обратно?

— А так. Разбойникам деньги ни к чему, потому как настоящий разбойник живет вольно и краденым. А раз мы с тобой поклялись основать шайку — стало быть, нам полагается все бросить и уйти в леса. С зарытым золотом. Тайным. И карту нарисовать. И чтоб крест кровью.

— Кровью — это чересчур, — засомневался Гек. — А просто грязью нельзя?

Вообще-то грязью было нельзя. Всякий, кто хоть раз читал про пиратов, знал: клад без кровавого креста — это не клад, а так, недоразумение. Но Том, поразмыслив, пошел на уступку: сойдет и красный сок из тех ягод, что растут у ручья. Издали не отличишь. А ежели кто станет придираться — так ведь настоящих разбойников поблизости все равно нету, спросить не с кого.

Вот на чем и порешили.

Они выкрали из чулана вдовы старую жестянку из-под галет, ссыпали туда все, что смогли: три доллара мелочью (до двенадцати тысяч, лежавших в банке судьи Тэтчера, руки, слава богу, не дотянулись), пуговицу от мундира, дохлого жука редкой красоты и стеклянный шарик, сквозь который солнце делалось лиловым. Богатство что надо. Разбойничье.

Потащили на остров Джексона.

— Тут копать надо под старым дубом, — распоряжался Том, отдуваясь. — Где ветка вбок торчит, как рука. Потому как в книжках завсегда под особой приметой.

— В этой книжке твоей, — проворчал Гек, налегая на лопату, — небось не сказано, что земля тут как камень. Я уж весь взопрел.

Солнце валилось за реку. Теплый желтый свет лился сквозь листву, и пылинки плясали в нем, будто крохотная золотая мошкара — та самая, что не купишь ни за какие двенадцать тысяч. Пахло рекой, тиной и нагретой корой. Где-то дятел выстукивал свою вечную морзянку.

Выкопали яму. Опустили жестянку. Постояли над ней молча, торжественно, как над покойником.

— Ну, — прошептал Том, — теперь клятву. Повторяй за мной. «Клянусь страшной клятвой...»

— Клянусь страшной клятвой...

— «...что нипочем не выкопаю сии сокровища, покуда не стану знаменитым разбойником, и что скорее дам себя четвертовать...»

— Слышь, Том, а четвертовать — это как?

— Это когда тебя за руки за ноги к четырем лошадям и — гей! в четыре стороны. Насмерть.

Гек помолчал, обдумывая перспективу.

— Богатая клятва, — одобрил он. — Уважительная.

Закопали. Утоптали. Нарисовали на бересте карту — с черепом, с косточками накрест, с красным (ягодным) крестом и надписью кривыми буквами: «ЗДЕСЬ КЛАДЪ ШАЙКИ ТОМА СОЙЕРА. КТО ТРОНЕТ — ТОМУ СМЕРТЬ И ПРОКЛЯТIЕ». Проклятие Том приписал уже от себя, для убедительности. Оно, конечно, лишнее — но кто ж откажется от лишнего проклятия, когда оно даром.

А когда возвращались в темноте, по колено в теплой черной воде, толкая перед собой плотик, Гек вдруг сказал:

— Том. А те двенадцать тыщ, что в банке. Их-то мы не зарыли.

Том задумался. Долго. По воде расходились круги, луна дрожала в них и разламывалась на серебряные ломти.

— Те пущай лежат, — решил он наконец с истинно королевским великодушием. — На них, коли что, шайку кормить будем. Разбойнику ведь тоже иной раз охота пирога, а не одной только вольной жизни.

Гек согласился, что это разумно. Даже мудро. И оба, страшно довольные собой — тем, что и от денег избавились, и денег не лишились разом, — побрели по берегу домой, и звезды над рекою висели такие крупные и близкие, что казалось: протяни руку — и наберешь полную жестянку. Настоящего клада, которого ни один судья Тэтчер не пристроит под шесть процентов.