Касса, или Как я перед машиной честным человеком набивался

Вот говорят: касса самообслуживания — это, гражданин, прогресс и полная тебе свобода. Сам пробил, сам заплатил, сам себе голова, очереди никакой. Врут, братцы мои. Я через эту самую кассу с целым магазином рассорился, честь свою при всем народе отстаивал — и вышел на улицу, извиняюсь, жуликом. По мнению машины. Из-за двух бананов да пакета за семь рублей.

А началось-то культурно.

Зашел я в магазин за кефиром. И еще — черт меня дернул — за бананами. Стою, значит, у ленты, а живых-то касс всех две, и обе с очередью до самых холодильников. Зато сбоку — целый строй машин. Блестят. Пустые. И барышня при них ходит, молоденькая, на груди бляха: «Кристина. Всегда рада помочь».

«Мужчина, — говорит эта Кристина, — проходите к свободной, я подскажу».

Подскажет. Мне. Я, братцы, в свое время накладные заполнял, я на арифмометре считал быстрее иного бухгалтера. А тут — коробка с экраном. Тьфу.

«Благодарствую, барышня, — говорю с достоинством. — Сам управлюсь. Чай, не маленький».

Вот на этом «сам» вся история и споткнулась.

Кефир прошел гладко. Пикнул — и лежит себе в зоне, честно лежит. Осмелел я. Приложил бананы. И тут машина — женским, вкрадчивым таким голосом — мне и заявляет: «Поместите товар в зону взвешивания».

Ну я и поместил. Со всем усердием.

«Неопознанный товар в зоне контроля. Ожидайте сотрудника».

Красная лампа сверху — мырг, мырг. Будто я не бананы кладу, а, извиняюсь, кассу граблю.

Я бананы снял. Положил снова. Помягче. Как ребенка в люльку.

«Неопознанный товар в зоне контроля».

За спиной у меня к этому времени уже дышат. Дама с кефиром в корзинке — не с моим, со своим — переступает с ноги на ногу и вздыхает так протяжно, будто я ей всю жизнь загородил.

«Гражданка, — говорю, — не напирайте. Тут техника капризничает. Не я».

«Так вы позовите девушку».

Звать девушку! Легко сказать. Позвать девушку — это, братцы, значит расписаться: не сдюжил, дескать, дед. Не мужское дело — руки вверх при первом же банане.

«Я, — отвечаю, — сам».

И давай на экран пальцем тыкать. А там кнопок — как звезд на небе. «Товары на развес». «Фрукты». «Банан». Ткнул в банан. Она мне: сколько штук. Два, говорю. То есть пальцем — два. Она опять: поместите товар. Помещаю. Она опять красным мигает и голосом, уже, по-моему, с издевкой: неопознанный, мол.

Неопознанный. Это банан-то. Который весь свет опознает.

«Кристина!» — не выдержала дама с кефиром.

Подплыла Кристина. Улыбается — а меня от этой улыбки в жар.

«Мужчина, вы бананы сперва положили, а потом взвешивать стали. А надо наоборот. Она их и не видит».

Не видит. Он их не видит! Я, дурак старый, полдня перед слепой машиной бананами тряс, а она их, оказывается, не видит.

Кристина двумя пальчиками — тюк, тюк. Зелененький свет. «Оплата картой». Я карту приложил, машина крякнула, чек выплюнула. Тридцать один рубль за кефир, восемнадцать за бананы. Свобода, прогресс, сам себе голова.

И иду я к выходу — гордо иду, реабилитированный. А на выходе рамка. И эта рамка мне — виу! виу! Взвыла на весь магазин.

Охранник — плечистый такой, скучающий — от стенки отклеился, ко мне.

«Пакетик пробивали?»

Пакет. Семь рублей. Тот самый, в который я кефир с бананами и сложил — сложил первым делом, машинально, еще до всякой войны. А пробить — не пробил. Забыл про него начисто, будто его и не было.

Стою. Народ смотрит. Дама с кефиром — та уж и свое давно оплатила — проходит мимо и головой качает: вот, мол, гляньте на честного.

И тут во мне, братцы, взыграло. Не за семь рублей обидно. За имя.

«Я, — говорю громко, на весь зал, — не жулик. Я, если хотите знать, сорок лет на одном заводе. Меня на Доску почета вешали!»

«Так вы пакет пробейте», — зевает охранник.

И повели меня. Обратно. К той же машине. Мимо всей очереди, которая на меня теперь глядела как на пойманного.

И вот стою я снова перед экраном и, чтобы, значит, при всех себя обелить, чтобы никто и подумать не смел, будто я на старости лет за пакетом в вороги подался, — беру я новый пакет. Чистый. И пробиваю его честь по чести. Семь рублей.

Так и вышло, братцы мои: чтоб не прослыть жуликом на семь рублей, заплатил я эти семь рублей дважды. Один пакет теперь дома под мойкой лежит, второй — тоже там. Оба честные.

А кефир я в тот вечер так и не пил. Скисло во мне что-то. Не в кефире. Во мне.