Карточка, или Как я перед родней в директоры сфотографировался

Фотографироваться, братцы мои, — это дело не такое простое, как думает несведущий человек. Тут нужен характер. И карман. А главное — понимать, зачем ты, собственно, полез под этот аппарат и на кого после будешь похож.

Я вот не понимал. И вышло из этого целое несчастье. С родней, с самолюбием и с одной, между прочим, картонной колонной.

А началось все с двоюродного брата. Живет он в Ростове, служит по снабжению, человек, прямо скажу, оборотистый. И вот присылает он нам к Пасхе карточку. Свою. Большую, на твердом картоне, с золотым обрезом.

Гляжу — и обмираю.

Сидит мой Пантелей в кресле, рука на книге, локоть на столике, а сбоку — телефон. Настоящий, с трубкой. И глядит он в сторону, будто ему сию минуту доложат про вагон сахара, а он еще подумает — брать или обождать. Директор. Вылитый директор треста.

Жена посмотрела через плечо. Помолчала. Потом говорит так, тихонько, ласково — а от этой ласки у меня всегда под ложечкой холодеет:

— А ты, Вася, у нас на карточке где снят? На фоне ковра. У свояка. С баяном.

— Так свадьба была, — говорю. — Я и с баяном.

— С баяном ты и есть. А Пантелей — с телефоном.

Тут крыть нечем. С баяном оно, конечно, весело, но несолидно. Баян — он для гостей, а телефон — для истории.

Словом, пошел я фотографироваться. За положением.

Фотоателье было на углу, называлось «Светопись». Хозяин, он же мастер, Аристарх Модестович — мужчина в бархатной куртке, с бородкой клинышком и с таким лицом, будто он не карточки делает, а по меньшей мере портреты для потомства.

— Желаете, — спрашивает, — как? Просто для памяти или для положения?

— Для положения, — говорю. И горло у меня отчего-то пересохло.

— Понимаю-с.

И начал он меня устраивать. Посадил в кресло — кресло скрипучее, но в кадре, говорит, дуб. Под локоть подсунул столик. На столик — книгу, толстую, в переплете. Я было раскрыл ее — глянуть, что за книга, а он замахал руками:

— Не читать! Держать. Читать будете дома. Здесь вы книгу имеете, а не изучаете.

Ладно. Держу. Потом принес он телефон. Тот самый. Ставит сбоку.

Я тянусь к трубке.

— Не трогать, — говорит Аристарх Модестович. — Аппарат казенный, для виду. Шнур к нему не приделан. Вы на него не звоните — вы им обладаете.

Обладаю так обладаю.

И вот последнее. Выкатывает он из-за занавески колонну. Белую, с этакими завитушками наверху, вроде как из мрамора. Я потрогал — картон. Постучал — гудит. Пустая, как моя, извиняюсь, голова в ту минуту.

— Колонна зачем? — спрашиваю.

— Колонна, — отвечает мастер строго, — есть основание. Без колонны вы человек, а при колонне — деятель.

Поставили меня к колонне. Локоть на книгу, глаз в сторону, телефон под рукой, лицо каменное. Стою — деятель деятелем.

— Замрите! — кричит Аристарх Модестович и ныряет под черную тряпку. — Не дышать! Думать о великом!

О великом я думать не умею. Я стал думать про то, что дома примус не выключен. Лицо, стало быть, вышло озабоченное — самое директорское.

Пыхнуло. Ослепило. Готово.

Через неделю прихожу за карточками. Беру. Гляжу.

Карточка вышла — загляденье. Я на ней получился строгий, гладкий, при колонне, при книге, при телефоне. Только вот беда: сам я себя не сразу признал. Ретушер, спасибо ему, убрал мне морщину со лба, разгладил щеки и от бороды навел такую тень, что я стал похож не то на себя в молодости, не то на чужого дядю из министерства.

Жена глянула:

— Красивый. Только это не ты.

— Как не я? Вот же нос.

— Нос твой. А остальное — Пантелеево.

Одну карточку я послал в Ростов, брату. Пускай, думаю, знает, что и мы при телефоне. А другую поставил на комод, в рамочку, и стал ждать уважения.

Уважение пришло. В лице соседа Гусева.

Зашел он спичек попросить, увидал карточку на комоде, взял в руки, поглядел — и вдруг захохотал. Да так, что уронил мои спички.

— Вася! — кричит. — И ты при колонне!

— При какой такой колонне, — говорю холодно.

— Да при этой! Белой! Так она ж у Аристарха одна на всех! Я при ней снятый, и супруга моя, и Петровы всем семейством, и почтальон наш Егорыч — все при ней. Колонна-то, брат, у половины города за спиной стоит. И телефон этот дохлый. Мы через него всей улицей с историей, можно сказать, разговариваем — а он и не звонит вовсе.

Я карточку у него из рук отнял. Но было поздно. Уважение, как говорится, дало трещину.

А через месяц пришел ответ из Ростова. Пантелей писал коротко, по-снабженчески: «Карточку получил. Ты, Вася, у Аристарха Модестовича снимался? И я у него. Колонна знакомая. Приезжай — сфотографируемся вместе, вдвоем при ней постоим, а то ей, поди, скучно одной весь город держать».

Вот тебе и деятель. Вот тебе и телефон.

Сижу я теперь, гляжу на комод. На карточке — строгий незнакомый гражданин при мраморной, извиняюсь, картонке. Уважаемый. Солидный. И совершенно, между нами, чужой.

А ту, где я с баяном да на фоне ковра, я из ящика достал и рядом поставил. Она хоть и несолидная. Зато я на ней — это я.

Жена прошла мимо, обе карточки оглядела и говорит:

— Ну вот. Теперь у тебя их две. Один — директор, другой — с баяном.

— Который же тебе милее? — спрашиваю.

— А который спички не роняет, — говорит. И ушла ставить чайник.