Камыши у реки Или

Река Или течет мимо старого кордона так, будто ей нет до людей никакого дела. И правильно делает.

Аскар прожил здесь всю жизнь. Отец был егерем, и дед был егерем, и сам он егерь — тридцать лет, кордон у самой воды, там, где горы Заилийского Алатау спускаются к степи и переходят в бескрайние камыши. От Алматы часа два на машине: сначала яблоневые сады — тот самый апорт, что размером с два кулака и пахнет на весь дом, — потом сухая степь, потом река.

Место это Аскар любил так, как любят только родину. Летом камыши стоят стеной выше головы, шелестят, живут своей жизнью — фазаны, кабаны, сомы в омутах с теленка величиной. Осенью небо становится огромным и низким. Зимой Или дымится на морозе, и волки подходят к самому кордону.

Жил он один. Чай пил из пиалы, всегда с молоком и солью, по-степному, заваривал крепко. Ел бешбармак, что варил на неделю вперед, и лепешки, которые пек сам в старой печи. Курил только у реки — привычка, чтоб дома не пахло. И был у него транзистор, древний «ВЭФ», который он вечно чинил и никак не мог доломать до конца.

По ночам он слушал Или и радио.

В ту осень с того берега начал кто-то ходить.

Сперва Аскар решил — рыбак. Огонек на той стороне, в камышах. Далеко, версты полторы, брода там нет, лодки нет, а огонек есть. Стоит, не движется. Погаснет — и через ночь снова. Аскар списал на браконьеров, хотел даже съездить проверить, да все руки не доходили.

Потом огонек стал ближе.

Не на том берегу — на этом. В его камышах, шагах в трехстах от кордона. Аскар взял ружье, пошел. Никого. Только примятый тростник, будто кто стоял и ждал, и слабый запах — металлический, ржавый, как от старого железа под дождем. Собака его, старый волкодав Барс, к тому месту не подошла. Села, поджала хвост и тихо, страшно заскулила.

Вот тогда Аскару и вспомнилось то, о чем в этих краях помнят старики.

Как в конце семидесятых где-то тут, в предгорьях под Алма-Атой, пропадали женщины. Как находили в оврагах и камышах то, о чем вслух не говорят. И как тот, кто это делал, — говорили, — вставил себе железные зубы. Улыбался металлом. Ходил бесшумно, знал степь и реку как свои пять пальцев, и долго его не могли взять, потому что кто ж поверит в такое.

Его поймали. Давно, еще при Союзе. Так чего вспоминать.

Ночью Аскар сидел в кордоне и чинил транзистор. Наконец поймал волну — сквозь треск пробился Бутусов: «Скованные одной цепью, связанные одной целью...» Аскар усмехнулся. Хорошая песня. Про людей, которые все повязаны, никуда не денешься.

Барс за дверью взвыл — коротко, захлебнулся и замолчал.

Аскар выключил радио. Тишина. Река шумела. И в этой тишине, у самой двери, за дощатой стеной, кто-то встал. Он услышал — тихий скрип половиц крыльца под тяжестью. Раз. Другой.

— Барс? — сказал Аскар. Голос сел.

За дверью не залаяли. За дверью — улыбнулись. Аскар не видел, но знал: он услышал этот звук, тихий металлический скрежет, с каким железо трется о железо. Так скрипит несмазанная петля. Или — ряд металлических зубов, когда губы медленно расходятся в стороны.

— Пусти, хозяин, — сказал голос из-за двери. Хриплый, ровный. — Замерз я на реке. Погреться пусти.

— Иди отсюда, — сказал Аскар, снимая со стены ружье. — Стрелять буду.

— Стреляй, — согласился голос спокойно. И засмеялся — тихо, и в смехе снова этот скрежет, железо о железо. — Ты же меня не первый раз слышишь. Я давно хожу. Я ждал, пока ты один останешься. Ты теперь совсем один, Аскар. Барс уже не залает.

Откуда он знает имя.

Дверь дернулась. Крючок держал — хлипкий крючок, дедов еще, а держал. Дернулась еще, сильнее, доски заскрипели. По радио, которое Аскар вроде выключил, вдруг снова пробилось сквозь ночь: «...найдутся и те, кто придет за тобой».

Аскар выстрелил в дверь.

Грохнуло так, что заложило уши. В дощатой двери появилась рваная дыра с кулак. За дверью стало тихо. Совсем. Только Или шумела да ветер гнал камыши.

Он просидел с ружьем до рассвета, не двигаясь.

Утром он вышел. Барс лежал у крыльца, целый, без единой раны, — но мертвый, застывший, с оскаленной от ужаса пастью. На крыльце, в пыли, отпечатались следы. Босые. Мокрые. Они выходили из реки — из самой воды, где нет брода, — поднимались на крыльцо, стояли у двери. И уходили обратно в Или. Ни одного следа на суше в стороне. Только от воды и в воду.

Аскар засыпал землей то место в камышах, где скулил Барс. Кордон он не бросил — куда ему идти, это его река. Но теперь по ночам он не чинит транзистор и не слушает музыку. Он слушает воду. И когда с того берега загорается огонек, Аскар гасит лампу, садится в угол с ружьем и ждет рассвета. Он знает: однажды крючок не удержит. Река терпелива. И тот, кто ходит по ней, — тоже.