Камень, или Как Спиридон Ежов небо к ответу призвал

Камень Спиридон выкопал сам. На своем же огороде, под картошку, в самый что ни на есть май.

Лопата — дзынь.

Он думал: корень старой яблони. Поддел, крякнул. Не корень. Черный, тяжелый, с два кулака, а бок будто оплавленный — в мелких дырочках, ноздреватый, как пережаренный оладий. Спиридон поднял его, и рука сама вниз пошла: тяжесть в камне была не своя, не деревенская. Обманная какая-то тяжесть.

Постоял. Повертел. Понюхал даже — пахло землей и чуть-чуть, кажись, паленым.

— Ишь, — сказал Спиридон огороду.

Огород ничего не ответил, потому что был огород.

Домой шел — нес двумя руками, к животу прижав, будто арбуз краденый. Матрена глянула от печи.

— Опять чего приволок.

— Ты, Матрена, помолчи, — сказал Спиридон значительно. — Это, может, наука.

Камень он положил на стол, на клеенку с петухами. Сел напротив. И стал смотреть — так смотрят на гостя, от которого еще неизвестно чего ждать.

В прошлом годе в отрывном календаре — а Спиридон его от корки до корки прочитывал, даже там, где про подкормку свеклы, — было писано: падают, мол, с неба камни, метеориты, и ученые за них большие деньги отваливают, потому как в них заключена тайна всего мироздания. Спиридон тогда еще подумал: вот бы. А оно — вот и бы. Само на огород легло.

— Метеорит это, — сказал он твердо.

— Шлак это, — сказала Матрена, не оборачиваясь. — От бывшего сахарного завода. Его тут по всему полю, копни где хошь.

Вот через это одно слово — «шлак» — все и завертелось.

К вечеру про камень знал весь Малый Исток. Народ шел, как в кино. Стояли у стола, дышали Спиридону в затылок, трогали пальцем и отдергивали — а ну как горячий, он же с неба.

— Тепленький?

— Дурак, он год как остыл.

Пришел и Тюрин Петр Николаич — бывший учитель, ныне на пенсии, а гонору при пенсии не убыло, а даже и прибавилось. Тюрин камень поднял, взвесил на ладони, поглядел через очки — сперва поверх, потом сквозь, для солидности.

— Обыкновенный печной шлак, Спиридон Матвеич. Окалина. Дите в третьем классе тебе то же скажет.

В груди у Спиридона что-то дернулось — как рыба на крючке.

— Дите, может, и скажет, — говорит. — Дите оно на то и дите, чтоб говорить. А ты мне вот что растолкуй, Петр Николаич, коли ты ученый. Завод сахарный когда сгорел?

— Ну, до войны еще.

— До войны. А камень — свежий. Земля на нем майская, нонешняя. Как же он, шлак твой, тридцать лет под землей пролежал и не заржавел, а? Железо — оно ржавеет. А этот — нет. Значит, не отсюдова он. Значит — оттуда. — И Спиридон ткнул пальцем в потолок, где висела муха и желтая лампочка в сорок свечей.

Тюрин открыл рот. Закрыл. Ушел, хлопнув сенями. Ученость его на кухонной логике поскользнулась и упала — при всем народе.

Ночью Спиридон не спал. Лежал, глядел в темноту, и в темноте плавало: премия, газета, фотокарточка, и он, Спиридон Ежов, при камне, при славе. Может, и в Москву позовут. За тайной мироздания-то.

Поутру завернул камень в чистую наволочку, взял два рубля на автобус и поехал в район, в краеведческий музей. Чтоб уж наверняка. Чтоб наука сказала свое, а не Тюрин со своими очками.

В музее его принял геолог. Молоденький, в свитере, с бородкой — не борода, а так, недоразумение под губой. Развернул наволочку. Взял камень. И — Спиридон аж дышать перестал — поскреб его ножичком, капнул из пузыречка, поднес к лампе.

Минуту думал. Или две. Кто ж их, минуты, в такой момент считает.

— Металлургический шлак, — говорит. — Отход доменного производства. Занятный экземпляр, спекшийся хорошо. Но не метеорит, отец. Извини.

Тишина.

Спиридон стоял и слушал эту гулкую, стыдную тишину, которая заполнила весь музей, где по стенам висели чучела да засушенные бабочки на булавках, и все они, чучела, кажись, на него смотрели.

Потом взял наволочку. Завернул камень обратно — бережно, как больного.

— Спасибо, сынок, — сказал. — Только вот что я тебе скажу на дорожку. Наука твоя — она по бумажке камни различает. А по бумажке-то и я ученый. Ты мне ответь: как эта, по-твоему, домна на мой огород упала? С неба?

Геолог засмеялся:

— Так завод же рядом стоял.

— Сгорел завод. До войны. — Спиридон поднял палец. — А камень — свежий.

И ушел. Непобежденный.

Дома камень покрасил серебрянкой — той, что забор красил, — и поставил на пенек у калитки. И теперь, когда идет кто мимо и спрашивает, что за диковина серебром блестит, Спиридон садится на завалинку неспешно, закуривает и говорит так, чтоб слышно было до самого колодца:

— А это, милый, небесное тело. Метеорит. Сам выкопал. Наука, правда, спорит. Ну да наука — она молодая еще, зеленая. Поживет с мое — разберется.

И ведь верят. Полдеревни верит. А те, что не верят, — те просто завидуют. Известное дело.