Инсайд: как Фазиль Искандер 30 лет водил советскую цензуру за нос — и смеялся

Девяносто семь лет. Число круглое — ну, почти. Именно столько исполнилось бы сегодня Фазилю Абдуловичу Искандеру, абхазцу из Сухуми, который умудрился стать одним из самых хитрых, смешных и пронзительных писателей позднесоветской эпохи. Смешных — это ключевое слово. Потому что смеяться в ту пору над системой было всё равно что гладить льва против шерсти: теоретически возможно, практически — дурость несусветная.

И всё же Искандер гладил. И лев мурлыкал.

Родился он 6 марта 1929 года в Сухуми — городе, где смешалось столько кровей, что местные сами иногда путались, кто они собственно такие. Отец — иранский азербайджанец. Мать — абхазка. Язык, на котором он писал, — русский. Страна, которую описывал, — СССР. Ну и кто он после этого? Советский писатель. Абхазский. Кавказский. Да просто — писатель. Этого хватает.

В Москву Искандер попал через Литературный институт имени Горького — стандартный маршрут для провинциальных талантов, которых система ещё не успела переварить. Там он и начал понимать разницу между тем, что можно написать, и тем, что можно напечатать. Разница была — как между горной рекой и сточной канавой. Обе текут. Но в разные стороны.

Настоящая слава пришла к нему с «Созвездием Козлотура» — повести, опубликованной в «Новом мире» в 1966 году. Помните «Новый мир» Твардовского? Нет? Ну и ладно, это отдельная история. Главное: козлотур — это гибрид козла и тура, которого советская власть решила разводить как образец социалистического скотоводства. Звучит как анекдот. Искандер и написал анекдот. На триста страниц. С документальной точностью и абсолютно серьёзным лицом.

Цензоры смотрели — и не могли понять, к чему придраться. Козлотур же реальный. Эксперимент же реальный. Всё документально. Ну смешно немного — так это же юмор, не антисоветчина. Пропускали. А читатели понимали. Вот и весь секрет Искандера: прятать правду не в тёмных углах, а в полный рост — посреди страницы, при ярком свете. Самый надёжный тайник из всех возможных.

Потом был «Сандро из Чегема». Это уже другой масштаб — не повесть, а целый мир. Роман в рассказах, который Искандер писал тридцать лет. Тридцать. Часть выходила в СССР — урезанная, выхолощенная, как колбаса из отрубей. Полная версия появилась сначала на Западе, в 1979 году, в эмигрантском издательстве «Ардис». На русском языке — за рубежом. Потому что то, что написал Искандер, в советскую упаковку просто не влезало.

Сандро — это дядя рассказчика, абхазец невероятной витальности и хитрости. Он танцует на пирах, водит дружбу с Берией (да-да, тем самым), выживает в сталинскую эпоху, произносит тосты — длинные, философские, пьяные в хорошем смысле слова тосты, после которых хочется жить. Искандер написал кавказский эпос. Настоящий. Без патетики, зато с запахом жареного мяса и звуком чоха-чохи на свадьбе. Где-то между Гомером и Гашеком — и это не преувеличение.

А потом — «Кролики и удавы». 1982 год, самиздат и тамиздат; официальная публикация в СССР только в 1987-м. Аллегория до прозрачности: удавы управляют кроликами через страх и Великое Заглатывание. Кролики сами идут в пасть — потому что так положено, потому что так всегда было, потому что удав сказал, что кролику будет хорошо. И кролик верит. Господи, как он верит.

Эту вещь можно читать как политический памфлет. Можно — как философскую притчу. Можно — как чёрную комедию. Искандер специально оставил все три двери открытыми. Заходи через какую хочешь, всё равно окажешься в одной комнате.

Что делало Искандера особенным — он не был озлоблен. Понимаете? Это важно. Большинство советских писателей, которые осмеливались говорить правду, рано или поздно нахватывались яда — горечи, обиды, праведного гнева. Оно понятно. Но Искандер умел смотреть на человеческую глупость с той дистанции, с которой уже не злишься — просто видишь. Видишь, как смешно. Видишь, как страшно. И как смешно-страшно это всё вместе — причём одновременно.

Умер Искандер в 2016 году, в Москве. Ему было 87 лет. Абхазия к тому моменту была уже не его — она стала зоной конфликта, больной точкой на карте, которую одни называют одним именем, другие — другим. Чегем, который он выдумал и сделал реальным — более реальным, чем многие реальные места, — остался в книгах. Может, оно и лучше. Книги не бомбят.

Сегодня его читают меньше, чем следовало бы. Это не претензия — это диагноз времени. Мы разучились читать медленно, с паузами, с удовольствием. А Искандер требует именно этого: времени и внимания. Он не торопится. Его проза дышит — широко, по-горному, с запахом хвои и старого дерева.

Девяносто семь лет. Поздравлять уже некого. Но перечитать — самое время.