Идиот: Десять лет спустя (Неизданная глава)

В Швейцарии, в маленьком пансионе на берегу озера, жил человек, которого все называли просто «князем». Он не был похож на сумасшедшего — скорее на выздоравливающего после тяжёлой болезни. Говорил мало, улыбался часто, и улыбка его была такая детская, такая чистая, что сердце сжималось.

Звали его Лев Николаевич Мышкин. Десять лет назад его привезли сюда из Петербурга — привезли, как привозят тяжелобольных, безнадёжных. Врачи качали головами: полное помрачение рассудка, никаких шансов на выздоровление. Но человек предполагает, а Бог располагает.

На пятый год болезни князь начал узнавать людей. На шестой — заговорил. На седьмой — вспомнил всё. И воспоминания эти, вместо того чтобы убить его окончательно, словно исцелили.

— Знаете, доктор, — сказал он однажды своему лечащему врачу, старику Шнейдеру (тому самому, у которого лечился когда-то давно), — знаете, я теперь понимаю то, чего не понимал раньше.

— Что именно, князь?

— Что красота не спасёт мир. Я был не прав. Красота — это только начало. Мир спасёт... — он помолчал, подбирая слово. — Мир спасёт сострадание.

Доктор Шнейдер кивнул, хотя и не понял, о чём говорит его пациент. Впрочем, он давно привык не понимать князя Мышкина.

В тот год — десятый год его пребывания в Швейцарии — князю исполнилось тридцать шесть лет. Он располнел немного, поседел на висках, но глаза остались прежними — голубыми, ясными, смотрящими на мир с таким доверием, словно мир этот никогда не причинял ему зла.

А зла было много. Ох, как много!

Иногда, по ночам, князь лежал без сна и вспоминал. Настасью Филипповну — её страшную красоту, её безумие, её гибель. Рогожина — его любовь, его ревность, его нож. Аглаю — её гордость, её жестокость, её слёзы. И себя самого — наивного, беспомощного, не сумевшего никого спасти.

— Я хотел добра, — шептал он в темноте. — Я так хотел добра! Почему же всё обернулось злом?

Ответа не было. Или был, но князь не хотел его слышать.

В апреле того года в пансион приехала посетительница. Это была женщина лет тридцати пяти, одетая в траур, с бледным, измученным лицом. Она спросила у привратника:

— Скажите, здесь живёт князь Мышкин?

— Живёт, сударыня.

— Могу я его видеть?

— Отчего же нет. Только он... — привратник замялся. — Только он не в себе, сударыня. Уже десять лет как.

— Я знаю, — ответила женщина. — Проводите меня к нему.

Князь сидел на террасе, глядя на озеро. Солнце садилось, и вода была розовой, золотой, нереальной.

— Лев Николаевич, — позвала женщина.

Он обернулся. И замер.

— Аглая? — прошептал он. — Аглая Ивановна?

— Здравствуйте, князь, — она подошла ближе. — Вы меня узнали. Значит, вы... выздоровели?

— Не знаю, — честно ответил князь. — Иногда мне кажется — да. Иногда — нет. Иногда мне кажется, что я умер тогда, в ту ночь, и всё, что происходит теперь — это сон. Или ад. Или чистилище.

Аглая села рядом с ним. Она сильно изменилась — от прежней красавицы осталась только тень. Лицо осунулось, под глазами залегли тёмные круги, губы стали тонкими, злыми.

— Я вышла замуж, — сказала она. — За того поляка. Помните?

— Помню.

— Он оказался негодяем. Он разорил меня, унизил, бросил. Я осталась одна, без денег, без друзей, без родины. Мои родители умерли — сначала мама, потом отец. Сёстры не хотят меня знать. Я... — голос её дрогнул. — Я приехала к вам, потому что больше не к кому.

Князь молчал. Что он мог сказать? Что мог сделать?

— Я была жестока к вам, — продолжала Аглая. — Я знаю. Я сама себя не понимала тогда. Я любила вас и ненавидела одновременно. Я ревновала к ней, к этой... к Настасье Филипповне. А потом... потом всё рухнуло, и я осталась ни с чем.

— Вы приехали просить прощения? — спросил князь.

— Нет. — Аглая покачала головой. — Просить прощения — это слишком легко. Я приехала... — она замолчала, собираясь с духом. — Я приехала спросить: могу ли я остаться с вами?

Князь посмотрел на неё — долго, пристально. В глазах его было что-то странное — то ли боль, то ли радость, то ли просто усталость человека, который слишком много страдал.

— Вы знаете, что я болен, — сказал он наконец. — Вы знаете, что я... не такой, как все. Вы готовы это принять?

— Я ничего не знаю, — ответила Аглая. — Я только знаю, что мне некуда идти. И что вы — единственный человек на земле, который никогда мне не лгал.

Князь улыбнулся. Той самой улыбкой — детской, чистой, беззащитной.

— Оставайтесь, — сказал он. — Места хватит.

И она осталась.

Прошёл год. Потом ещё один. Потом ещё.

Они жили тихо, незаметно — двое людей, выброшенных из жизни, нашедших друг друга на самом дне. Князь по-прежнему болел — припадки случались теперь реже, но не прекратились совсем. Аглая ухаживала за ним. Она научилась готовить, штопать, стирать — всему тому, чего никогда не умела, будучи генеральской дочкой. Руки её огрубели, спина согнулась, но в глазах появилось что-то новое — спокойствие, может быть. Или смирение.

Иногда, по вечерам, они сидели на террасе и смотрели на озеро.

— Лев Николаевич, — спросила однажды Аглая, — вы когда-нибудь думаете о ней? О Настасье Филипповне?

Князь помолчал.

— Каждый день, — ответил он. — Каждый день я думаю о ней. О том, что не смог её спасти. О том, что всё могло быть иначе.

— А обо мне? Вы думаете обо мне?

— О вас — тоже. Но по-другому.

— Как — по-другому?

Князь повернулся к ней. Глаза его были печальны, но не мёртвы — живы, полны какой-то странной, тихой любви.

— Настасья Филипповна была как огонь, — сказал он. — Красивый, страшный, невозможный. Я хотел её спасти, но обжёгся сам. А вы... вы — как земля. Твёрдая, надёжная. Вы не сгорите и не сожжёте. С вами можно просто... жить.

Аглая опустила глаза. На щеках её появился румянец — впервые за много лет.

— Это... комплимент? — спросила она.

— Это правда, — ответил князь. — Просто правда.

Они замолчали. Солнце садилось за горы, и озеро потемнело, стало похоже на старинное зеркало.

— Знаете, князь, — сказала вдруг Аглая, — когда-то я думала, что любовь — это страсть. Огонь. Безумие. Я ошибалась. Любовь — это когда рядом с человеком тебе спокойно. Когда не нужно притворяться. Когда можно просто быть.

— Вы это сейчас поняли? — спросил князь.

— Нет. Я это поняла давно. Просто не решалась сказать.

Князь взял её руку — сухую, натруженную руку женщины, познавшей горе.

— Аглая Ивановна, — произнёс он тихо. — Мы с вами — два идиота. Два дурака, не сумевших понять самого простого. Но, может быть... может быть, теперь ещё не поздно?

— Не поздно — для чего?

— Для счастья.

Аглая не ответила. Она просто положила голову ему на плечо — и они сидели так, молча, двое сломанных людей, нашедших наконец покой.

А озеро темнело, и звёзды загорались одна за другой, и где-то далеко, в горах, звонил колокол — тихо, печально, как будто оплакивая всё, что было, и приветствуя всё, что будет.

Что будет дальше — не знаю. Может быть, они поженились. Может быть, остались так — двое друзей, двое товарищей по несчастью. Может быть, князь умер от очередного припадка, а Аглая постриглась в монахини.

История не сохранила этих подробностей.

Но мне хочется верить, что они были счастливы. Хоть немного. Хоть ненадолго.

Потому что если даже такие, как князь Мышкин и Аглая Епанчина, не заслуживают счастья — то кто же тогда заслуживает?