Гость с той свадьбы

Кассеты приносят разные.

Свадьбы, выпускные, утренники, где чей-то ребенок в костюме зайца забывает слова. Иногда — потому что человек умер, а на пленке остался его голос, и родне надо слышать. Я оцифровываю все это восьмой год. Подвальчик на Крестовой, в Рыбинске, между парикмахерской и обувной будкой. Вывеска рукописная: «Оцифровка VHS, 8мм, кинопленка». Клиентов немного, но ровно.

Работа тихая. Заряжаешь кассету, гонишь в реальном времени — час пленки, час сидишь, — следишь, чтоб магнитофон не зажевал труху. Старые ленты сыпятся. Смотреть особо нечего: мелькает чужое счастье, размытое, в мыле, с датой в углу зелеными циферками. Я обычно и не гляжу. Кофе, телефон, кроссворд.

В тот вечер принесла женщина. Лет пятидесяти, в дубленке, с одной кассетой в пакете. Свадьба родителей, говорит, восемьдесят пятый, мамы уже нет, а видео вот нашли на антресолях. Сможете? Смогу, говорю. Через недельку.

Поставил вечером, когда все разошлись. Гудит преобразователь, на мониторе — банкет. Длинный стол, оливье горами, гвоздики в граненых стаканах. Тамада с усами. Жених с невестой во главе, молодые, счастливые, чуть пьяные уже. Обычная пленка. Я пил кофе и краем глаза смотрел, больше слушал — «Горько» да звон вилок.

А потом камера пошла по столу. Общим планом.

И на дальнем конце, между грузной теткой в люрексе и лысым дядькой, сидел человек.

Я не сразу понял, что не так. Мужик и мужик, лет сорока, в сером свитере — не по-свадебному одет, но мало ли, может, сосед забежал. Я даже кофе отхлебнул спокойно. А рука с чашкой так и застыла на полдороге.

Потому что это был я.

Не похожий. Не «как будто». Я. Мой нос, который мне ломали в армии и срастили криво. Моя родинка над бровью. Моя манера сидеть — боком, локоть на спинку. Человек на пленке восемьдесят пятого года, снятой за три года до того, как я родился, был мною сегодняшним. Сорокалетним.

Я отмотал. Руки, если честно, ходили.

Второй раз — то же самое. Камера ползет по столу, доходит до дальнего конца, и он там. Сидит. Не ест, не пьет. Смотрит.

Я остановил кадр.

Объяснений — вагон, я их сам себе перечислял, вслух, в пустом подвале, как дурак. Двойник. У каждого есть двойник, это статистика. Пленка старая, лица в каше, мозг достраивает знакомое — так в облаках видят лица, эффект называется, парейдолия, я в интернете читал. Женщина перепутала кассеты, принесла не ту. Я устал, кофе десятый за день. Что угодно.

Все логично.

Кроме запястья.

На стоп-кадре человек в сером свитере поднимал руку — не то тост показать, не то помахать в объектив. И на руке были часы. Я приблизил, насколько железо позволяло, до крупного зерна. «Восток», командирские, потертые. Такие носила полстраны, ничего особенного.

Только на моих, вот на этих, что сейчас лежали передо мной на столе, снятые, потому что ремешок трет, — на моих была царапина. Через все стекло, наискось. Я посадил ее прошлой осенью, зацепил о шуруп, когда вешал полку. Часы мне подарила жена на сорокалетие. Год назад.

На стоп-кадре восемьдесят пятого года на стекле была та же царапина. Наискось. Через все.

Я сидел и смотрел то на монитор, то на свою руку. Тикало. Преобразователь гудел.

А человек в кадре вдруг поднял стакан выше — я эту секунду проматывал раз двадцать после, — повернулся точно в объектив и что-то сказал. Беззвучно, камера тех лет звук с дальнего края не брала. Но губы читались. Три слова. Я не мастак по губам, но эти прочел сразу, потому что произношу их каждый день.

«За Настю».

Настя — моя дочь. Ей одиннадцать месяцев. Имя мы выбрали в роддоме, в последний момент, спорили до самых схваток; жена хотела Полину. Настей назвали случайно, потому что нянечка так к ней обратилась, и прижилось.

В восемьдесят пятом это имя еще никого не касалось. Меня не было. Насти не было. Ничего не было — только длинный стол, оливье и человек в сером свитере, который поднимает за нее стакан на чужой свадьбе.

Кассету я оцифровал. Отдал женщине через неделю, взял свои триста рублей. Про гостя не сказал — что тут скажешь. Спросил только, будто между прочим: не знает ли, кто на дальнем конце сидел, в свитере. Она глянула запись дома, потом позвонила. Голос растерянный. «Так нет там никого в свитере. Все нарядные. Вы ничего не путаете?»

Я переписал файл себе, перед тем как отдать. На всякий.

Открываю иногда. Мотаю до банкета, до общего плана.

Человек сидит на месте.

И мне все чаще кажется, что он там не гость. Что это меня когда-нибудь туда посадят — за тот стол, в тот год, до собственного рождения, — и я буду сидеть, не ем, не пью, и ждать, пока камера доползет до моего края. Чтобы успеть поднять стакан.

Часы я теперь не снимаю. Даже когда трет.