Гор Видал 14 лет как мёртв — а Америка до сих пор не может ему это простить

31 июля 2012 года в Лос-Анджелесе умер восьмидесятишестилетний старик с идеальной дикцией и абсолютно нулевым уважением к священным коровам. Звали его Гор Видал. Писатель, драматург, сценарист, дважды несостоявшийся политик и, пожалуй, самый едкий комментатор американской жизни за последние полвека.

Сегодня — четырнадцать лет с того дня. Дата не круглая, никто не побежит переиздавать собрание сочинений огромным тиражом. И это, в общем-то, символично. Видала никогда не любили удобно. Его либо ненавидели, либо восхищались — третьего не предполагалось.

Начнём с простого факта, который почему-то стыдливо опускают в приличных некрологах: Видал считал патриотизм последним прибежищем — нет, не негодяев, тут он был мягче, — последним прибежищем людей, которым лень думать. Он называл свою страну «Соединёнными Штатами Амнезии». Фраза разошлась на цитаты, стала мемом задолго до того, как появилось само слово «мем». И вот в чём фокус: чем дальше, тем она точнее.

Люди помнят Видала по трём вещам. «Бэрр». «Линкольн». «Майра Брекинридж». Три совершенно разных книги, три разных удара по разным частям американского самосознания.

«Бэрр» — это диверсия под фундамент. Аарон Бэрр, вице-президент, застреливший на дуэли Александра Гамильтона и вошедший в историю как предатель и авантюрист, у Видала внезапно оказывается умнейшим и честнейшим человеком эпохи. А отцы-основатели — Вашингтон, Джефферсон — превращаются в лицемеров и позёров. Историки визжали. Читатели раскупали тираж. Обе реакции были предсказуемы, и обе Видала только радовали.

«Линкольн» пошёл ещё дальше. Роман 1984 года показывал президента не иконой на монете, а холодным, расчётливым политиком, который ведёт страну через кровавую войну ради власти не меньше, чем ради принципов. Часть академиков обвинила автора в кощунстве. Часть признала: чёрт возьми, а ведь так, наверное, и было.

А вот с «Майрой Брекинридж» история отдельная. 1968 год. Роман о трансгендерной героине, одержимой сексом, властью и голливудскими грёзами, — за много десятилетий до того, как разговор о гендере вообще стал общественно приемлемым. Книгу пытались запрещать. Экранизацию 1970 года разгромили критики так яростно, что она вошла в список худших фильмов десятилетия. Видала это, кажется, забавляло больше всех остальных участников процесса.

Он вообще обожал бесить людей публично. Знаменитая перепалка с Уильямом Бакли на телеканале ABC во время съезда 1968 года — отдельная глава американской культуры сама по себе. Бакли, доведённый до белого каления, назвал Видала на всю страну оскорбительным словом и пригрозил дать ему в морду прямо в прямом эфире. Видал стоял с абсолютно каменным лицом. Занавес.

Был ли он приятным человеком? Вряд ли. Многие современники описывали его как высокомерного, злопамятного, склонного к вендеттам, которые он вёл десятилетиями. С Труменом Капоте они не разговаривали годами из-за взаимных подколок в прессе. С Норманом Мейлером однажды дело едва не дошло до драки на глазах у публики — в буквальном смысле, с ударом головой.

Но вот что странно: чем дальше мы от него отходим по времени, тем чаще оказывается, что раздражающий старик был прав. Про имперские амбиции Америки, которые обернутся истощением изнутри. Про то, что нация, забывающая собственную историю, обречена повторять её самые уродливые страницы. Про то, что политическая элита обеих партий — по сути, один клуб с разными галстуками.

Он баллотировался в Конгресс дважды. Проиграл дважды. Возможно, к лучшему — политик из него вышел бы никакой именно потому, что он совершенно не умел молчать, когда молчание было бы выгодно.

Похоронен он на кладбище Рок-Крик в Вашингтоне — рядом с могилой человека, которого любил в юности и потерял на войне задолго до всей этой литературной славы. На надгробии простая надпись с именем и датами. Ни цитат, ни эпитафий. Он бы, наверное, оценил эту сдержанность — единственный случай в его жизни, когда последнее слово осталось не за ним.

Читать Видала сегодня — занятие почти терапевтическое. Открываешь любую его эссеистику и ловишь себя на мысли: он же буквально описывает вчерашние новости, просто заменив имена. Разве что телевизор тогда был чёрно-белым.