Фикус, или Как я через одно растение дважды в мещане записался

Вот говорят: заведи в дому зелень — оно и для легких польза, и для глаза отдых, и вообще первый признак культурного человека. Врут, братцы мои. Я через одно растение — фикус, ежели по-научному, — за полгода дважды мнение о себе поменял. Сперва в культурные вышел, потом в мещане угодил, а после опять чуть было наверх не выскочил. И все через шесть рублей да одну кадку с землей.

Началось с соседа. Живет у нас в квартире номер восемь, в дальней комнате, некто Пал Палыч, бухгалтер. Человек положительный, галстук носит даже в будни. И вот приволок он однажды с рынку это самое — в кадке, лист широкий, глянцевый, будто его салом натерли. Поставил на окно в коридоре, на общей, значит, территории, и говорит:

— Это, граждане, фикус. Растение благородное. У культурных людей завсегда на окошке стоит.

Мы, конечно, смотрим. Лист трогаем. Уважаем.

А меня, братцы, зацепило. Отчего это, думаю, у Пал Палыча культура на окне растет, а у меня, Ивана Кузьмича, на окне один примус да пустая коробка из-под гуталина. Непорядок. Обидно даже.

Пошел я в воскресенье на Сенной. Долго ходил, приценивался. Торговка, баба хитрая, в трех платках, заломила восемь рублей. «Сортовой, — говорит, — от него в комнате уют и здоровье». Я — торговаться. Сошлись на шести. Да еще извозчику двадцать копеек, чтоб кадку не тащить на горбу через весь город, как некультурному.

Поставил я его на свое окно. Полил. Отошел. Полюбовался.

Хорошо.

Две недели я жил барином. Соседи мимо ходят — кивают. Марья Васильевна из шестой сказала, что у меня теперь «прямо салон». Я листья тряпочкой протирал каждое утро, аккуратно, как барышне щечки. И такая во мне завелась от этого фикуса тихая, сытая гордость, что я даже здороваться стал через губу — как человек с положением.

И тут пришла разнарядка.

Созвали, значит, общее собрание жильцов. Насчет культурного быта. Приехал из района товарищ — молодой, в кожаной тужурке, портфель под мышкой, лицо строгое и голодное. Влез он на табурет и повел речь. Про новый быт, про сознательность, про пережитки. Слушаем.

И вдруг он рукой — прямо в коридор, прямо в окно, прямо, извиняюсь, в мою культуру:

— А это что у вас, товарищи, произрастает? Это же фикус! Это, товарищи, есть самый что ни на есть символ мещанства! За фикусом — герань, за геранью — канарейка, за канарейкой — самовар да сон разума. Изживать это надо решительно!

В коридоре стало тихо. Так тихо, что слышно было, как в шестой квартире капает непритертый кран.

Пал Палыч сделался белый, как его же галстук в праздник. А я стою и чувствую, как под ребрами у меня что-то дергается, будто рыбу подсекли. Шесть рублей мещанства. С доставкой.

— Чей фикус? — спрашивает товарищ и портфелем поводит.

Молчание.

— Ничей, — говорю я вдруг. Сам не знаю, как выговорилось. — Бесхозный. Стоит и стоит. Мы и не знаем, откуда.

Пал Палыч на меня зыркнул с благодарностью, а я на него — с укором: твое, мол, растение, ты и отвечай. Так мы оба, два культурных человека, и отреклись от своей культуры при всем народе, будто от бедного родственника.

Ночью я свой фикус с окна убрал. Отнес к себе, задвинул за шкаф, в угол, где темно и тесно. Стоял он там, бедолага, в потемках, лист повесил. Я его тайком поливал. Как заговорщик. Будто не воду ему лил, а прятал улику.

Месяц он у меня за шкафом отсиживался. И, доложу вам, начал хиреть. Без свету-то. Лист желтеет, обвисает. Я его и так поверну, и эдак — не помогает. Мещанство, а помирать не хочет. Живучее.

А тут — новый поворот.

Приходит по весне другая бумага. И в бумаге той сказано, что домоуправлению нашему объявлен смотр. За озеленение. За, извиняюсь, уют и зелень в местах общего пользования. И кто растения разведет — тому почет, а домкому — премия и, может быть, покраска фасада вне очереди.

Председатель наш, Егор Тимофеич, забегал по коридору, руки заломил:

— Граждане! Зелень! Срочно нужна зелень! У кого что растет — тащи на окна! Смотровая комиссия в четверг!

И тут я, братцы, распрямился. Пошел за шкаф, вынес своего доходягу на свет божий, поставил на самое видное окно — обратно на прежнее место. Протер тряпочкой каждый лист, какой еще держался. Стою рядом хозяином. Гордый.

Егор Тимофеич подбежал, руками всплеснул:

— Иван Кузьмич! Голубчик! Да у тебя же фикус! Спаситель! За такое растение нам первое место дадут! Культурнейшее растение, благороднейшее!

— Оно, — говорю я скромно, а сам раздуваюсь, как тот примус под давлением. — От него, Егор Тимофеич, в доме уют и здоровье.

И вот тут-то он меня и добил.

Подошел ближе, наклонился, пальцем лист потрогал — а лист-то возьми да и отвались. Прямо ему в ладонь. За ним второй. Потом еще пара.

Осталось на кадке один голый прут да три листа на макушке. Стоит мое благородное растение — не то фикус, не то вешалка, не то, извиняюсь, укор всему моему полугодию.

Егор Тимофеич листья в ладони подержал, вздохнул и говорит:

— М-да. Мещанство-то, Иван Кузьмич, у тебя выжить выжило. А вот фикус — не пережил.

Вот и суди после этого, братцы мои, кто я есть. То ли культурный, то ли мещанин, то ли просто дурак с голым прутом в кадке. А фикус тот я после смотра выкидывать не стал. Жалко. Стоит он у меня и по сей день за шкафом — три листа, шесть рублей и вся моя, можно сказать, биография.