Еще один поворот колеса: последняя ночь игрока в Рулетенбурге

Завтра, завтра все кончится! Я твердил это себе, шагая по мокрой мостовой к вокзалу, и слова прыгали в голове, как шарик по черным и красным ячейкам. Завтра. Всегда завтра. У игрока нет вчера — только это проклятое, вечно отодвигающееся завтра, за которое он готов заложить душу.

В карманах у меня было двести гульденов. Последние. Занятые у лакея под честное слово дворянина — смешно сказать, дворянина! — какое там дворянство, когда рука дрожит и во рту сухо, будто песку насыпали.

Зал был полон. Дым, свечи, приглушенный гул — и над всем этим сухой, деловитый голос крупье, безучастный, как голос судьбы. Faites vos jeux, messieurs. Делайте вашу игру, господа. Господа делали.

Я протолкался к столу.

И вот тут-то, читатель, со мной случилось то, что случается всегда и о чем я знаю наперед, знаю с отвращением, с ненавистью к себе, — и все-таки иду. Я перестал быть собой. Алексей Иванович, бывший учитель, человек с университетом за плечами, влюбленный — да, все еще, все еще влюбленный в эту Полину, будь она проклята вместе со своей гордостью, — этот Алексей Иванович исчез. Остался кто-то другой. Автомат. Механизм с одной пружиной внутри, и пружина эта — азарт.

Положил на zero. Все двести.

Зачем? А кто ж его знает — зачем. Была бы логика — не было бы игры. Просто рука сама легла, и золото поползло к зеленой цифре, и я уже не мог его вернуть, да и не хотел.

Шарик пошел.

Вот он бежит по ободу — быстро, весело, вызванивая ту единственную музыку, которую я по-настоящему любил в жизни. Замедляется. Прыгает. Еще раз. И весь мир — весь, со всеми его Полинами, бабушками, маркизами де-Грие и мистерами Астлеями, — весь этот мир сжался для меня в одну прыгающую костяную горошину.

Тишина.

Я не слышал ничего. Ни гула, ни голоса крупье, ничего — только стук этого шарика отдавался у меня где-то под ребрами, холодный, мерзкий стук, будто кто-то маленький и злой заперся в грудной клетке и колотится наружу.

— Zéro, — сказал крупье.

Зеро. Ноль. Тридцать пять к одному.

Передо мной выросла гора. Настоящая гора золота — семь тысяч гульденов, я потом сосчитал, а тогда не считал, тогда я только смотрел и не верил, и смеялся каким-то дурацким, дребезжащим смехом, и сосед мой, толстый немец, посмотрел на меня с ужасом, как на помешанного.

А я и был помешанный.

Вот оно, думал я, вот оно. Теперь все переменится. Теперь я поеду к Полине, брошу ей эти деньги — нет, не брошу, а положу к ногам, скажу: вот, гляди, я не нищий, я не прижевал у генерала, я человек, я мужчина! И она... что она? Засмеется своим этим смехом. Или заплачет. Или ничего — отвернется, как всегда отворачивалась.

Стоп.

Я уже ставил снова. Руки сами. Тысячу — на красное. Красное вышло. Две — на красное. Опять красное. Господи, да что же это, я не могу проиграть, я заколдован, я поймал ту самую волну, о которой все игроки рассказывают шепотом, как о чуде, как о явлении Богородицы!

Одиннадцать тысяч. Двенадцать.

Вокруг меня уже собралась толпа. Шептались. Тыкали пальцами. Русский, говорили, русский, они все безумцы, эти русские. Пускай. Пусть говорят. Я стоял над своим золотом, как царь, как бог, — потный, растрепанный, с трясущимися губами бог из ломбарда.

И тогда пришла та мысль. Она всегда приходит. У всякого игрока есть свой черт, и черт этот всегда шепчет одно: еще. Еще один раз. Один — самый последний.

Все на черное.

Двенадцать тысяч гульденов легли на сукно. Зал ахнул. Крупье поднял бровь — единственное человеческое движение за весь вечер. Faites vos jeux. Шарик пошел.

И пока он бежал, я вдруг ясно, отчетливо, как никогда в жизни, понял, что мне уже все равно. Выиграю — поставлю снова. Проиграю — займу и поставлю. Полина, Париж, свобода, честь — все это были только предлоги, только красивые ярлычки, которые я наклеивал на свою болезнь, чтобы не так стыдно было. А болезнь одна: вот этот стук шарика. Ради него одного я и живу.

— Rouge, — сказал крупье.

Красное. Не черное.

Лопаточка крупье — быстрая, равнодушная — смахнула мои двенадцать тысяч в утробу стола, и они исчезли, будто их и не было. Толпа выдохнула и стала расходиться. Немец покачал головой. Кто-то засмеялся.

А я стоял.

Стоял и — странное дело — чувствовал не отчаяние, нет. Облегчение. Такое, знаете, легкое, почти счастливое облегчение, как у больного, которому наконец разрезали нарыв. Все кончено. Опять все кончено. И опять — завтра.

Завтра, завтра все начнется сызнова.