Экспонат, или Как я сам себя в историю определил

Музей у нас в деревне открыли по осени. Не настоящий, понятно, — уголок. «Уголок народного быта», так и вывели, синим по белому, и прилепили у входа в клуб. Промеж афиши про индийское кино и списка — кто сколько задолжал за дрова.

Заведовала делом Зоя Петровна, наша клубная. Ходила по избам, собирала старину. У Кузьминых прялку выпросила, у Нюры — чугунок да ухват, лапти где-то раздобыла. Сроду их у нас никто не нашивал, в резиновых все хаживали. А поди ж ты — лапти. История.

Дошла и до меня.

— Нет ли, Иван Матвеич, чего дедовского? Для потомков.

Для потомков.

Вот это слово, братцы мои, меня и повело. Другой бы отмахнулся: какие потомки, мне бы забор подпереть да сено дометать. А я задумался. Стою на крыльце, а перед глазами уж музей. И в музее — я. Не сам, конечно. Через вещь. Через, можно сказать, реликвию. Человек, он ведь как устроен? Помрет — и нету его, будто и не жил. А тут — стекло, табличка, и ты вроде при деле. Навеки.

Полез в сарай.

Рылся долго. Хомут гнилой, бидон без дна, ржавь да мышиный помет. И вдруг — он. Утюг. Чугунный, тяжелющий, из тех, что углями изнутри топят, с трубой сбоку и петушком на защелке. Я его, кажись, второй раз в жизни-то в руки взял.

И тут меня осенило.

Дед. Нет — прадед. Матвей. Меня ж, стало быть, по отцу в честь него и кличут — Иван Матвеич. Значит, утюг Матвеев. Прадедов. Чей же еще — в моем-то сарае стоял? Логика, братцы, железная. Как сам утюг.

Дальше — больше. К вечеру я уж и биографию прадеду сочинил. Будто был Матвей первый на деревне хозяин, будто этим самым утюгом ему рубахи к Пасхе гладили, будто... да мало ли. Раз пошла душа в разгон — ее не удержишь.

Понес к Зое Петровне. Она обрадовалась, за утюг взялась. А я руку не разжимаю.

— Ты, — говорю, — Зоя Петровна, так не бери. Так каждый принесет. Ты прими по-людски. Чтоб передача. Чтоб народ.

Она сперва не поняла. А после согласилась. Оно ведь и ей выгодно: не просто утюг в угол сунуть, а мероприятие. Отчетность.

Назначили на субботу. Передачу экспоната.

Я всю неделю ходил гоголем. Речь сочинял. Перед зеркалом. «Дорогие односельчане. Не корысти ради, а токмо памяти для...» Жене раза три прочел, пока она тесто месила. Она слушала-слушала да и говорит: «Ваня, а не тот ли это утюг...» — и осеклась. Я не дослушал. Я, братцы, к тому дню уже никого не слушал. Я в историю собирался.

Суббота.

Народу набилось — полклуба. Кто за компанию, кто от скуки, а бабки — те за первый ряд бой держали, будто на кино про любовь. Зоя Петровна стол накрыла кумачом, поставила утюг на самую середку. И я вышел.

Говорил хорошо. Сам себя заслушался. Про прадеда Матвея, про хозяйскую руку, про то, что после человека должно что-то остаться. Про связь, можно сказать, времен. Бабки кивали. Кузьмин утер глаз — то ли расчувствовался, то ли муха. Я поднял утюг над головой, как самовар на ярмарке.

И тут из первого ряда поднялась Марья Степановна.

Старуха под девяносто, на одно ухо глухая, а глаз — что твой рентген. Вышла, шаркая. Взяла у меня утюг — я и отдать не успел, из рук выдернула. Повертела. Поднесла к самому носу. Понюхала даже, ей-богу.

— Погоди, Ваня. Дай-кось.

Перевернула кверху дном. И пальцем — тык.

— Вот. Буквы мои. «М» да «С». Покойник Степан гвоздем царапал, чтоб на посиделках бабы не спутали. Это ж мой утюг. Ты его, милый, еще когда клуб красили, гладить брал — Валентину-то твою в район выбирали, помнишь? Взял на два денька. Вот и вся тебе, Ваня, история. Двенадцать годков как «на два денька».

Тишина.

Потом кто-то фыркнул. Потом клуб лег.

Смеялись до слез, до икоты. Кузьмин уж не глаз тер — все лицо. Зоя Петровна за столом сидела красная и бумажку с моей фамилией тихонько так — под кумач, под кумач. А я стоял. С пустыми руками. И с полной, можно сказать, биографией прадеда Матвея, которого, как после выяснилось, и звали-то вовсе Кузьмой.

Утюг в музее оставили. Марья не забрала — куда ей, говорит, гладить, я уж и рубах не ношу, одни кофты. Стоит он теперь под стеклом. С табличкой.

Хожу иногда, гляжу.

Только на табличке той — не я. «Дар М. С. Кочергиной». А что я его на своем горбу припер, что речь три вечера учил, что в историю, дурак, лез, — про то ни буквы.

Так, братцы, оно и выходит. Один тащит — другой на табличке. И поди докажи опосля, чей утюг.