Джунгли на площадке, или Главный по фикусу

Вы замечали? В каждом подъезде есть джунгли. Маленькие, но настоящие.

Между вторым и третьим этажом. На подоконнике. Там, где по закону должна быть пустота и батарея, — стоят горшки. Большие, малые, из-под майонеза, из-под краски, один — я клянусь — из-под селедки, отмытый, с дырочками в дне. И в них растет чужая жизнь. Герань, алоэ, толстянка (это которая «денежное дерево», а денег в подъезде отродясь не водилось), и какая-то лиана. Длинная. Она уже дотянулась до почтовых ящиков и, кажется, читает мои счета.

А над всем этим — она.

Женщина с лейкой. Главная по зелени. Я не знаю, кто ее назначил. Выборов не было. Собрания не было. Но есть она — и есть лейка. И этого достаточно.

Вы вдумайтесь: человек взял и присвоил себе кусок общего. Не деньгами. Не замком. А заботой. Самое неубиваемое оружие, дорогие мои. Против денег ты пойдешь. Против замка — вызовешь слесаря. А против заботы — ты бессилен. Ты заранее виноват.

Иду я вчера. Поздно. Усталый. С пакетом, в пакете — кефир и совесть. И задел локтем лист. Один. Маленький. Он даже не оторвался — так, качнулся. А из-за двери квартиры номер семь — голос: «Это кто там растения трогает?» Я не видел ее. Она не видела меня. Но она знала. Она всегда знает. У нее на эти фикусы — вахта. Пожизненная.

И я стоял. Взрослый мужчина. С кефиром. И оправдывался перед закрытой дверью. «Я нечаянно...» А дверь молчала. Осуждающе так молчала. По-матерински.

Потом появились таблички. От руки. «НЕ ТРОГАЙТЕ ЦВЕТЫ ОНИ ЖИВЫЕ». Без запятой. Запятая тут лишняя — тут крик души. Через неделю — вторая: «Кто налил в герань из бутылки?!» А я откуда знаю кто? Я вообще не знал, что в герань нельзя из бутылки. Я думал, цветку все равно откуда пить. А ему, оказывается, не все равно. У него, оказывается, диета.

И пошло. Подоконник рос. Сначала три горшка. Потом семь. Потом табуретка — для рассады. Потом вторая табуретка — для первой табуретки, видимо, за компанию. Лейка сменилась на лейку побольше. Появился распылитель. Распылитель, дорогие мои, в подъезде! Она их опрыскивает. Как в парикмахерской. Я поднимаюсь — а меня по дороге освежают. Заодно.

И вот что интересно. Весь подъезд ворчит. Все недовольны. «Понаставила», «пройти негде», «это же места общего пользования». А полить — никто не вызвался. Ни один. Потому что ворчать — это бесплатно, а лейку таскать на третий этаж — это уже судьба. Это призвание. Это надо квартиру номер семь иметь внутри себя.

А потом она заболела. Недели две не выходила. И знаете что? Фикус поник. Герань пожелтела. Лиана перестала читать мои счета — ей стало не до меня. И подъезд вдруг стал голый. Чистый. Правильный. Такой, как все хотели.

И противный до невозможности.

И тут — вы не поверите — вышел я. Ночью. С бутылкой. С той самой, из-под которой нельзя. И полил. Тайком. Как вор. Воровал заботу обратно.

Потому что оказалось: мы не цветы ее терпели. Мы за них держались. За то, что между вторым и третьим этажом кому-то не все равно. Что в бетонной коробке на сорок квартир есть одна лиана и одна женщина, которые верят, что тут можно жить, а не только ночевать.

Она вернулась. Увидела — политы. Молчит. И я молчу. Но теперь, когда я задеваю лист локтем, из седьмой квартиры — тишина. Доверие. Самое страшное, что можно взвалить на человека с кефиром.