Дворянское гнездо: Последнее свидание (Глава из сожжённых страниц)

Прошло восемь лет. Лаврецкий жил в деревне, хозяйствовал, много читал. Волосы его совсем поседели, лицо обветрилось и огрубело, но в глазах по-прежнему светилась тихая, неизбывная печаль — та самая, которую он привёз когда-то из-за границы и которая не покинула его до конца дней.

Однажды осенним вечером, когда дождь стучал в окна, а в камине потрескивали берёзовые поленья, ему доложили, что какая-то женщина желает его видеть. Лаврецкий нехотя поднялся — он давно отвык от гостей — и вышел в прихожую.

У двери стояла женщина в тёмном дорожном платье, с мокрым зонтиком в руках. Капли дождя блестели на её волосах. Она подняла голову, и Лаврецкий отступил на шаг.

Это была Варвара Павловна.

Прошли годы, но она почти не изменилась. Только в углах глаз появились мелкие морщинки, да что-то жёсткое, усталое проступило в чертах прежде столь свежего лица. Она смотрела на него без улыбки, без кокетства — просто смотрела.

— Здравствуй, Фёдор, — сказала она.

Он молчал.

— Я не войду, — продолжала она. — Я только... Мне нужно сказать тебе кое-что. Потом я уеду.

Лаврецкий сделал жест рукой — входите. Они прошли в кабинет. Варвара Павловна села в кресло у камина, не снимая перчаток. Лаврецкий остался стоять.

— Я умираю, Фёдор, — сказала она просто. — Доктора дают мне полгода, может быть, меньше. Я приехала проститься.

Он по-прежнему молчал. Что-то шевельнулось в его душе — не жалость, не радость, не злость — что-то неопределённое, похожее на тупую боль в давно зажившей ране.

— Ты не рад? — она усмехнулась. — Я понимаю. Я причинила тебе много горя. Больше, чем ты знаешь.

— Я знаю достаточно, — проговорил он наконец.

— Нет. Не всё.

Она помолчала, глядя в огонь.

— Помнишь, как ты нашёл меня в Париже? С этим... человеком? Ты тогда думал, что это была единственная измена. Это было не так, Фёдор. Их было много. Ещё до того, ещё когда мы жили вместе, в Петербурге. Я была молода и глупа, мне казалось, что жизнь — это праздник, что можно всё, что ничего не имеет значения. Я обманывала тебя с первого года нашего брака.

Лаврецкий опустился в кресло напротив. Лицо его оставалось неподвижным.

— Зачем ты говоришь мне это?

— Потому что умираю. Потому что устала носить это в себе. Потому что хочу, чтобы ты знал правду. Всю правду.

Она сняла перчатки — её руки были худы и желты, как у старухи.

— Ты был хорошим человеком, Фёдор. Лучшим из всех, кого я знала. Ты любил меня по-настоящему — а я... я не понимала, что это такое. Мне казалось, что любовь — это восхищение, комплименты, подарки. Ты был слишком... серьёзен. Слишком настоящ. Мне было с тобой скучно.

— А теперь?

— Теперь мне не скучно. Теперь мне страшно. — Она взглянула на него. — Ты веришь в Бога, Фёдор?

— Не знаю. Иногда мне кажется, что верю.

— А я не верю. Не могу. Но я боюсь. Боюсь того, что будет потом. Или того, что ничего не будет. Не знаю, что страшнее.

Она встала и подошла к окну. Дождь усилился, в стекло били крупные капли.

— Я была у Лизы, — сказала она, не оборачиваясь. — Вчера. В монастыре.

Лаврецкий вздрогнул. Впервые за весь разговор что-то дрогнуло в его лице.

— Как она?

— Старая. Как и я. Как все мы. Она приняла меня. Мы говорили. Она сказала, что давно простила меня. Давно, ещё тогда, когда я приехала и разрушила всё. Она сказала, что благодарна мне.

— Благодарна?

— Да. Потому что я освободила её от соблазна. Она любила тебя, Фёдор. Любила так, как я никого никогда не любила. И она отказалась от этой любви — ради Бога, ради своих убеждений, ради... не знаю, ради чего. Она сказала, что если бы я не вернулась тогда, она бы не выдержала. Она бы пошла к тебе. И всю жизнь корила бы себя.

Лаврецкий закрыл лицо руками.

— Она просила передать тебе, — продолжала Варвара Павловна, — что молится за тебя. Каждый день. Что будет молиться до конца.

Она повернулась к нему.

— Прости меня, Фёдор. Я знаю, что ты не обязан. Я не заслуживаю прощения. Но прости — если можешь. Мне так нужно услышать это слово. Хоть от кого-нибудь.

Долгое молчание. Огонь трещал в камине, дождь стучал в окна.

— Я простил тебя давно, — сказал Лаврецкий глухо. — Ещё тогда, в Васильевском, когда ты приезжала с дочерью. Я понял, что ненависть — это цепь. Пока ненавидишь — ты привязан. А я хотел быть свободен.

Варвара Павловна кивнула.

— Спасибо. — Она надела перчатки. — Я пойду. Карета ждёт.

— Куда ты теперь?

— В Париж. Там мои друзья. Там я хочу... закончить.

Она пошла к двери. У порога остановилась.

— Фёдор... Ты был счастлив? Хоть когда-нибудь?

Он подумал.

— Да. Один раз. Один вечер. В саду Калитиных. Играла музыка, и Лиза сидела рядом, и мне казалось, что всё возможно. Это было счастье. Единственное настоящее счастье в моей жизни.

— Один вечер, — повторила она. — За целую жизнь — один вечер.

— Этого достаточно.

Она вышла. Он слышал, как застучали колёса кареты по мокрой дороге, как звук удалялся, удалялся — и наконец растворился в шуме дождя.

Лаврецкий долго сидел у камина, глядя в огонь. Потом встал, подошёл к бюро и достал из ящика старый, пожелтевший листок бумаги. Это были ноты — та самая мелодия, которую Лемм написал в ту ночь. Лаврецкий не играл уже много лет — пальцы огрубели от крестьянской работы, — но он помнил каждую ноту.

Он сел за старый рояль в углу кабинета, поднял крышку. Клавиши пожелтели от времени. Он положил руки на них — и не стал играть. Просто сидел, опустив голову, пока свечи не догорели и комната не погрузилась в темноту.

За окном всё так же шёл дождь. Осень. Россия. Жизнь, которая прошла, словно и не жил.

Но где-то далеко, в маленькой келье, женщина в монашеском одеянии опустилась на колени перед иконой и начала молиться. За него. За всех. За этот мир, который так страшно, так прекрасно, так непоправимо устроен.