Двенадцать стульев: Тринадцатый стул (Ненаписанная глава)

В маленькой пивной на Сретенке сидел человек, которого здесь никто не знал. Он был одет в хороший, хотя и несколько потёртый костюм, и перед ним стояла кружка пива, к которой он не притрагивался уже полчаса.

Человека звали Ипполит Матвеевич Воробьянинов, хотя паспорт, лежавший в его кармане, утверждал обратное. Согласно документу, он был гражданин Михельсон, служащий кооперативной артели «Красный пух», что было, конечно, чистейшей воды липой.

Прошёл год с того страшного дня, когда Ипполит Матвеевич полоснул бритвой по горлу своего компаньона, великого комбинатора Остапа Бендера. Прошёл год, а он до сих пор просыпался по ночам в холодном поту, видя перед собой удивлённые глаза Остапа и слыша его последние слова: «Ки-и-ис-а...»

— Вы позволите?

Ипполит Матвеевич вздрогнул. Перед ним стоял молодой человек приятной наружности, в клетчатом пиджаке и с тросточкой в руке. Что-то неуловимо знакомое было в его лице, в манере держаться, в насмешливом прищуре глаз.

— Присаживайтесь, — пробормотал Воробьянинов, чувствуя, как холодеют руки.

Молодой человек сел, заказал себе пива и некоторое время молча разглядывал своего визави.

— Вы, случайно, не бывший предводитель дворянства? — спросил он наконец, и в голосе его послышались до боли знакомые интонации.

Ипполит Матвеевич побледнел.

— Н-нет... То есть... Вы меня с кем-то путаете...

— Ну что вы, Ипполит Матвеевич, — молодой человек улыбнулся, и улыбка эта была как удар под дых. — Я вас прекрасно помню. Вы приезжали к нам в Старгород, в богадельню. С отцом.

— С каким отцом? — прошептал Воробьянинов, хотя уже всё понял.

— С моим отцом. С Остапом-Сулейманом-Берта-Мария Бендером. Он был моим отцом, хотя сам об этом не знал. Я — результат его мимолётного романа в Миргороде, году этак в девятьсот пятом. Зовут меня Остап Остапович, но для друзей — просто Остап-младший.

Ипполит Матвеевич почувствовал, что сейчас упадёт в обморок. Вот оно, возмездие. Вот оно, наказание за грех.

— Вы... вы знаете? — выдавил он.

— Знаю что? — невинно спросил Остап-младший. — Что папаша скончался от удара бритвой, нанесённого озверевшим предводителем? Знаю. Но не волнуйтесь, Ипполит Матвеевич. Я не собираюсь мстить. Месть — это удел слабых натур. Я же, как и мой покойный родитель, предпочитаю более изящные комбинации.

— Какие комбинации? — Воробьянинов уже ничего не соображал.

— А вот какие. Дело в том, Ипполит Матвеевич, что вы зарезали папашу совершенно напрасно. Бриллианты были не в том стуле.

— Как не в том?!

— А вот так. Не в том. Тёща ваша покойная, мадам Петухова, была дама предусмотрительная. Она спрятала бриллианты не в один стул, а в два. В первый — для отвода глаз. А во второй — настоящие. И этот второй стул, Ипполит Матвеевич, до сих пор стоит в одной ленинградской квартире.

Воробьянинов вцепился в край стола.

— Вы... вы уверены?

— Абсолютно. У меня есть доказательства. Но я один не справлюсь — нужен компаньон. Знающий человек, понимающий толк в мебели. А кто лучше вас разбирается в гамбсовских стульях, Ипполит Матвеевич?

И Остап-младший улыбнулся — той самой улыбкой, которую Воробьянинов помнил слишком хорошо.

— Только, чур, без бритв, — добавил молодой человек. — Договорились?

***

Поезд Москва — Ленинград отходил в одиннадцать вечера. В купе мягкого вагона сидели двое: пожилой лысоватый господин с нервным тиком и молодой человек в клетчатом пиджаке.

— Изложу вам диспозицию, — говорил молодой человек, развалившись на диване. — Стул находится в квартире гражданки Эллочки Щукиной, в девичестве Щукиной, а ныне — товарища Оболенской.

— Людоедка Эллочка! — вырвалось у Ипполита Матвеевича.

— О, вы знакомы? Превосходно. Это упрощает дело. Так вот, гражданка Оболенская-Щукина за эти годы сделала головокружительную карьеру. Она вышла замуж за ответственного работника, развелась, вышла замуж за ещё более ответственного, снова развелась, и теперь живёт одна в пятикомнатной квартире на Невском.

— Но как же стул?..

— А стул она сохранила. Это единственная вещь, которая осталась у неё от первого брака. Она к нему привязана — на этом стуле она когда-то сидела с первым мужем в загсе.

— Сентиментальная особа, — пробормотал Воробьянинов.

— Вы и не представляете, насколько. Её словарный запас, правда, увеличился с тридцати до тридцати трёх слов, но в целом она осталась той же очаровательной дурой, какой была.

Ипполит Матвеевич задумался. Что-то было не так в этой истории. Слишком уж гладко всё выходило. Слишком уж напоминало те комбинации, в которые втягивал его покойный Остап-старший.

— Послушайте, — сказал он, — а вдруг это ловушка? Вдруг вы хотите отомстить мне за отца?

Остап-младший расхохотался.

— Ипполит Матвеевич, вы меня обижаете! Мстить за отца, которого я никогда не видел? За человека, который бросил мою мать беременной и умотал искать своих сокровищ? Нет уж, увольте. Я — практичный человек. Мне нужны бриллианты, а не сантименты.

— Но откуда вы знаете про второй стул?

— Оттуда, — Остап-младший понизил голос. — Моя мать, царствие ей небесное, была прислугой в доме мадам Петуховой. И она видела, как старуха прятала камни. Видела, но молчала — боялась. А перед смертью рассказала мне.

Ипполит Матвеевич молчал. История казалась правдоподобной. Слишком правдоподобной.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Допустим, я вам верю. Но как мы достанем стул?

— Элементарно, Ипполит Матвеевич. Вы придёте к Эллочке, представитесь старым знакомым, и предложите ей обменять стул на новую мебель. Скажете, что этот стул — семейная реликвия, память о покойной тётушке.

— А если она не согласится?

— Согласится. Я уже навёл справки. Эллочка мечтает о новом гарнитуре. А денег у неё нет — последний муж оказался скупердяем.

Поезд тронулся. За окном поплыли огни Москвы.

— Знаете, — вдруг сказал Остап-младший, — отец оставил мне кое-что. Записную книжку. Там много интересного — адреса, имена, схемы комбинаций. И ещё одна фраза, подчёркнутая красным карандашом: «Лёд тронулся, господа присяжные заседатели!» Вы не знаете, что это значит?

Ипполит Матвеевич вздрогнул.

— Знаю, — сказал он глухо. — Это значит, что история повторяется.

***

Через неделю Остап-младший исчез. Исчез вместе со стулом, который они таки выменяли у Эллочки на финский гарнитур «Хельсинки-2». Исчез, оставив Воробьянинову записку:

«Дорогой Ипполит Матвеевич!

Не обижайтесь. Бриллиантов в стуле, конечно, не было — я это знал с самого начала. Но мне нужен был этот стул для одной комбинации, о которой вам лучше не знать.

Считайте это местью за отца. Маленькой, изящной местью — в духе великого комбинатора.

P.S. А бритву вы зря выбросили. Хорошая была бритва.

Ваш Остап-младший (он же Шура Балаганов)».

Ипполит Матвеевич долго сидел, глядя на записку. Потом тихо рассмеялся — впервые за много лет.

— Командор, — прошептал он. — Ты победил.