Дух, или Как я в медиумы против собственной воли попал

Скептик я, братцы мои, от природы. Не верю ни в приметы, ни в сглаз, ни в то, что черная кошка — к несчастью. Кошка, она и есть кошка, ей до наших несчастий столько же дела, сколько мне до китайского императора.

И вот с этим-то своим гордым неверием я и вляпался. По самые уши. Через блюдечко.

Служу я в страховом обществе «Феникс», по бумажной части. Контора смирная, скучная; двадцать лет одно и то же перо скрипит. И вдруг завелся у нас Вельский. Молодой конторщик, глаза горят, в кармане — журнал «Ребус». Знаете такой? Про потустороннее. Духи, медиумы, столоверчение и прочая, извините за выражение, метафизика.

— Господа, — говорит он в обеденный час, — а знаете ли вы, что грань между мирами тоньше папиросной бумаги?

Грань. Тоньше бумаги. А сам жалованья третий месяц не выслужил.

И вот стали они в обед духов вызывать. Соберутся вокруг стола, блюдечко положат, по краю буквы разложат, пальцы наставят — и сидят, дышать боятся. Ждут, покуда дух явится и по буквам чего-нибудь наскребет. Полконторы уверовало. Кассир Птицын — и тот уверовал, а Птицын, между прочим, копейку три раза пересчитывает, прежде чем поверить, что она копейка.

Я, натурально, посмеивался.

— Дурите, — говорю, — вы сами себя. Блюдечко пальцем толкаете и на духа валите. Дайте, я вам этого вашего духа за пять минут разоблачу.

Сел. Положил персты. Думаю: сейчас как двину блюдце, как выведу что-нибудь несусветное — они и опомнятся. Стыдно станет взрослым людям.

— Дух, — спрашивает Вельский шепотом, — ты здесь?

Я и подтолкни. Тихонько, чтоб никто не заметил. Блюдце поехало к «да».

Ахнули. У Птицына очки запотели.

Ну, думаю, погодите. Сейчас я вам такую чушь выдам, что вся ваша вера рассыплется.

— Спроси его, — говорю небрежно, — кто взял из кассы сорок рублей, что на той неделе пропали.

Это я нарочно. Дурацкий вопрос, на который никакой дух ответить не может. А я блюдце возьму да и повезу к первым попавшимся буквам — пусть выйдет околесица, все и захохочут.

Везу. П... Т... И... Ц...

И тут, братцы мои, рука у меня сама собой похолодела. Потому что дальше выходило — Ы. А там и Н.

Птицын.

Я-то не думал ничего. Пальцы сами. А блюдце уж стоит на «Н», и в конторе — тишина. Такая тишина, что слышно, как в углу примус на плитке вздыхает.

Оборачиваюсь на кассира — а он белый. Белее той бумаги, что тоньше грани миров. Губы трясутся. И вдруг — бух на колени.

— Каюсь! — кричит. — Братцы, каюсь! Взял! На именины супруге на серьги недостало — взял, думал в получку вернуть! Дух все видит!

Вот тебе и блюдечко.

Я сижу — ни жив ни мертв. Я ж наобум! Я ж первую букву от фонаря повез! А оно вон как легло.

Тут бы мне встать и сказать: господа, дескать, чистое совпадение, я сам толкал, никакого духа нету. Открыть рот-то я открыл. А оттуда — ничего. Потому что смотрят на меня всей конторой. И в глазах — не насмешка. Уважение.

— Синицын-то! — шепчет Вельский, и журнал «Ребус» у него в руке дрожит, как осиновый лист. — Синицын — сильный медиум! Природный!

Природный. Двадцать лет в природных дураках проходил — и на тебе, к старости в природные медиумы вышел.

С того дня, братцы, покоя нет. Идет человек, а у самого лицо постное — значит, с вопросом. Заведующий подошел: не спросит ли дух, дадут ли обществу «Феникс» казенный подряд? Курьер Ерошка приступил: где его, Ерошкина, кума калоши подевала? Барышня из машинного бюро — та вовсе со слезами: любит ли ее приказчик из галантерейного или так, для виду.

И всем я вожу блюдечко. И всем, скотина, что-нибудь выпадает. И, главное, сбывается! Подряд «Фениксу» дали. Калоши у кумы под лавкой сыскались. А приказчик, стервец, оказался — для виду.

Теперь вот сижу и думаю. Двадцать лет ни во что не верил, гордился. А как один раз наврал наобум — так с тех пор пророком и хожу. И боюсь пуще всего одного: спросят меня когда-нибудь про меня самого. И блюдечко — возьмет да и поедет. Само.