Домофон, или Как я в собственный дом по гостевому пропуску ходил

Поставили у нас в подъезде новый домофон. Умный.

Старый был глупый, но честный. Ключ-таблетка на веревочке — поднес, пикнул, зашел. Тридцать лет служил, ни разу не подвел; разве что зимой примерзал, так его в кулаке погреешь — и порядок.

А этот — умный. Значит, с характером.

Собрали нас в чате. Управляющая компания, буквы важные: «Уважаемые жильцы, в целях повышения комфорта и безопасности...» Ну и дальше, братцы мои, как водится. Про комфорт они всегда пишут, когда собираются с тебя денег снять. Двести восемьдесят рублей с квартиры за установку да по девяносто в месяц за обслуживание. За что обслуживание — не сказано. Дверь они, что ли, подкармливают.

Я в чате отписался культурно: дайте, говорю, ключ, как у людей. А мне в ответ — ласково так, с картиночкой: «Ключи-таблетки устарели. Скачайте приложение „Мой Двор“ и открывайте дверь телефоном!»

Телефоном. Дверь. Открывать.

А у меня, между прочим, телефон кнопочный. «Нокия». Черный, тяжелый, падал с девятого этажа — хоть бы что. Звонит, будит, в него внук в детстве кашу пихал — и то работает. А приложение ваше в него не влезет. Ему туда нечем влезать.

Жена говорит: у меня скачай, у меня современный, с яблочком. Ну, Нюра моя, знаете, женщина продвинутая — ей сноха телефон подарила, так она теперь и погоду смотрит, и рецепты, и на курсы вязания записалась, куда очередь на полгода. Скачали ей этот «Мой Двор». Кнопка большая, синяя, «Открыть». Красота.

Одна беда. Телефон-то один. И тот у Нюры.

Первый месяц жили, как срослись. Куда она — туда и я. В магазин вдвоем, к врачу вдвоем, за хлебом — и то парой, будто на танцы собрались. Соседи уж коситься стали: что это Савельич за женой ходит, как утенок. А куда мне деваться. Ключа нет. Есть кнопка. А кнопка в чужом кармане.

И вот случилось.

Поехала Нюра к сестре в Тулу. С ночевкой. С яблочком своим, натурально, — куда ж она без него. А я остался. Мужчина в доме, хозяин, глава, можно сказать, семейства. Вышел мусор вынести. В тапках. Дверь — щелк.

Выбросил я мусор. Иду обратно. Подхожу к своей же двери, к родному подъезду, в котором тридцать один год прописан, где у меня и коврик свой, и ящик почтовый номер сорок два, и вмятина на батарее от санок — сам когда-то ставил.

И — стоп. Открывать нечем.

Таблетку выкинули. Телефон в Туле. А железная эта коробка на стене мигает синим глазом и молчит. Культурно молчит, с достоинством. Мол, ты кто такой, дед? По какому вопросу?

Стою. В тапках. На улице минус, между прочим, не май.

Постоял пять минут. Или десять. Или три — кто их, минуты, на морозе считает. Кнопки на коробке есть, да только номеров квартир я не помню — свой-то помню, а к самому себе не позвонишь, дома-то никого. Хотел к соседке снизу, к Вере Пална, да номер вылетел из головы начисто, будто ветром сдуло.

И тут, братцы мои, идет курьер. Молоденький, с желтым коробом за спиной, борода в три волосины. Подходит к двери, тычет в телефон — коробка ему: пик! — открылась, как миленькая. Ему открылась. Чужому, посыльному, которого тут и знать не знают.

Я ему: сынок, придержи, будь добр, я тут живу.

Он на меня посмотрел. С сомнением. Как на явление. «А вы точно тут живете?» — говорит. Я! Точно! Тут! Живу! Сорок два квартира, вмятина на батарее моя!

Пустил. Спасибо, не бросил старика. Но глянул так, будто одолжение сделал государственной важности.

Вошел я в свой дом. По чужому телефону. За чужой бородой. Как заяц в электричке.

Вернулась Нюра — я ей все и выложил. Стыд, говорю, срам. Хозяин, а в дом с черного, можно сказать, за курьером. Приехал внук, Ромка, взял мою «Нокию», покрутил, поморщился. «Дед, — говорит, — тут делать нечего, это не телефон, это кирпич с антенной». И завел меня в Нюрин «Мой Двор» отдельным, вторым человеком.

Ввел, значит, и говорит: «Все, дед, теперь ты — гость».

Гость.

В собственной квартире — гость. С временным, значит, доступом. Хозяйка — Нюра, а я при ней приписан, как дачник к участку.

Ну ладно, думаю, гость так гость, лишь бы пускало.

И пускает. Исправно. Только с той поры, стоит мне дверь открыть — Нюре в Тулу, к сестре, тут же прилетает записочка: «Петр Савельевич вошел. 19:14». Вышел за хлебом — «Петр Савельевич вышел. 19:40». Вернулся — снова доклад.

Звонит она мне давеча: ты чего, спрашивает, в десять вечера из дому выходил да только к полуночи явился?

А я, между прочим, за валидолом в круглосуточную бегал. Сердце прихватило — вот от всего этого комфорта и прихватило.

Так-то, братцы мои. Хотел я в свой дом по-человечески заходить, а вышел из этого дела гость. Да еще, извиняюсь, под полным наблюдением. Тридцать один год прожил хозяином, а под старость железная коробка мне и звание выдала, и характеристику: пришел, ушел, отлучался.

Одно утешение. Таблетку-то старую я не выбросил. Лежит в ящике, на веревочке. Мертвая, а лежит. Достану иной раз, погрею в кулаке — по привычке. Она молчит. И я молчу.

Двое нас, значит, отставных. Она да я.