До востребования

«Депонент» — название дурацкое, банковское, будто про сейфовые ячейки. По сути так и было. Только хранили там не деньги. Письма.

Схема простая. Садишься, пишешь письмо себе — тому, каким однажды станешь. Запечатываешь. И выбираешь не дату доставки, а событие. Из списка. А список хитрый: он подтянут к государственным реестрам напрямую. Свадьба, развод, рождение ребенка, новоселье, пенсия, смерть родителя. ЗАГС щелкает галочкой в своей базе — и где-то на складе в промзоне оживает конверт, который ты написал восемь лет назад и благополучно про него забыл.

Почти все развозили автоматы. Постамат, ячейка, код в смс — держи свое прошлое, распишись, вот тебе купон на пиццу в придачу. Но на «тяжелые» события — а тяжелое там было по сути одно, смерть, — закон требовал живого курьера. Не робота. Признали негуманным, чтобы весть от самого себя об умершей матери вываливалась из железного ящика вместе с рекламным чеком.

Поэтому существовала Женя.

Тридцать четыре года, черная куртка с логотипом, зимой электровелосипед на приколе, летом — по вологодским колдобинам, по адресам. Женя развозила горе. Так она это про себя и называла — не «письма», а «горе». Потому что каждый ее адрес — это человек, у которого только что кто-то умер. Реестр уже знал. И письмо — тоже знало, лежало наготове годами, ждало своей минуты, как хищник в засаде.

Она навострилась их не читать. То есть содержание она и так не видела — конверты запечатаны, тайна переписки, все честь по чести. Но лица читать научилась. Вот открывает мужик лет пятидесяти: глаза красные, за спиной — зеркало, завешенное простыней. Значит, мать. Или отец. Женя протягивала планшет, он расписывался пальцем, брал конверт со своим же почерком двадцатилетней давности и застывал. Всегда застывали. Держали в руках привет от себя-прежнего, который еще ничего не знал, еще был счастлив, еще сидел где-то в юности и старательно выводил: «Привет. Раз ты это читаешь, значит, мамы больше нет. Держись».

Люди плакали прямо в дверях. Женя стояла. Работа такая — стоять, пока распишутся.

Сама она письмо себе, разумеется, тоже когда-то написала. Все писали, была мода лет десять назад, в универах устраивали акции: «Напиши себе будущему». Наливали бесплатный чай, раздавали бланки. Женя написала. По молодости, дуреха, навыбирала триггеров — целых три. «Когда выйдешь замуж». «Когда родишь». И третий, который тогда казался таким далеким, книжным, ненастоящим, что она поставила галочку не глядя, за компанию: «Когда похоронишь родителя».

Замуж она так и не вышла. Не родила. Два конверта из трех лежали где-то на том же складе, ждали событий, которые все не наступали. Женя про них почти и не помнила. Развозя чужое горе, о своих письмах не думаешь — как хирург не думает про собственную родинку.

Мама болела давно. Онкология, тяжело, долго, с ремиссиями и провалами. Женя моталась к ней в Череповец каждые выходные — два часа автобусом, судно, катетер, «доченька, попить». В марте мамы не стало. Женя сама вызывала ритуальных, сама заполняла бумаги в ЗАГСе, сама вписывала в графу дату — своей рукой, ровным почерком. Руки не дрожали. Она же профессионал. Она горе развозит.

На работу вышла через четыре дня. Начальник совал отгул — отказалась. Дома было хуже, чем в дороге.

И вот в тот первый день ей упала разнарядка. Обычная. Адрес по ее же району, «тяжелый» триггер, ручная доставка. Женя глянула — и не сразу поняла, что смотрит на собственную улицу. На собственный дом. На собственную квартиру.

Отправитель: Ковалева Е. А.

Она сидела в подсобке минут пять. Или десять. Или три — кто считал.

Система не знала, что курьер и адресат — один человек. Ей и не положено было знать. Реестр щелкнул галочкой на смерти Ковалевой Валентины Петровны, склад ожил, конверт восьмилетней давности встал в очередь, алгоритм раскидал заявки по свободным курьерам района — и по чистой, тупой, механической своей честности выдал письмо тому, кто был ближе всех и свободен.

Жене.

Отвертеться-то можно было. Позвонить диспетчеру, сказать — конфликт интересов, передайте другому. Она даже набрала номер. И сбросила.

Поехала. По своим же колдобинам, мимо своей же булочной. Поднялась на свой этаж. Достала ключи — и замерла. Нельзя же вручить письмо самой себе, отперев дверь ключом. Надо позвонить. В дверь. За которой никого.

Она позвонила. Постояла ровно так, как стояла у сотни чужих дверей. Никто не открыл — само собой, никто. Тогда Женя достала планшет, расписалась пальцем в графе «получатель» — своей же фамилией — и вскрыла конверт прямо на лестничной клетке. Села на ступеньку. Под лампочкой, которая мигала, как всегда мигала.

Почерк был ее. Круглый, еще не испорченный годами анкет и накладных. Двадцать два года, чай в универе, дурацкий бланк.

«Привет, — писала она себе. — Раз ты читаешь, мамы уже нет. Прости, что взваливаю. Я вот чего хотела сказать тебе, взрослой. Ты, наверное, устала. Ты, наверное, разучилась плакать — ты всегда быстро черствела, помнишь? Так вот. Разрешаю. Можно. Сядь и поплачь, никто не смотрит, тут только мы с тобой».

Женя сидела на ступеньке под мигающей лампочкой.

И впервые за много-много дней — за годы, если честно — сделала ровно то, что ей велели в письме. По инструкции. По собственной, восьмилетней давности, инструкции.

Расписалась в получении.

И заплакала.