Дни про запас

Талон в «Перенос» я оформила в первый месяц, как контору открыли. Очередь стояла до трамвайной остановки — люди с термосами, будто за путевками в санаторий.

Смысл простой.

Откладываешь день. Ложишься вечером, а просыпаешься уже послезавтра; сегодняшний уходит целиком тебе на счет, в резерв. Мир его прожил без тебя — люди сходили на работу, вскипятили чайники, поругались, помирились, — а он, этот день, все равно твой. Лежит про запас. Потом, когда захочешь, снимаешь со счета. Лишний день жизни. Второй, третий, сколько накопил.

Все понесли туда время, как в банк под проценты. Мужики откладывали понедельники. Молодые — похмельные субботы. Одна баба с нашего отделения призналась, что отложила весь свой развод: легла в среду замужней, встала в пятницу свободной, а два самых поганых дня спрятала так глубоко, что и не вспомнит.

Я работаю перевязочной сестрой. Двадцать шестой год. Руки знают марлю раньше головы.

Копить я стала не для себя. У меня мама. Тогда еще ходила, еще узнавала, только начинала путать чайник с телефоном да мою покойную тетку с соседкой. Врач сказал — годы есть, но качество будет падать. Так и сказал: качество. Как про колбасу.

И я придумала.

Буду откладывать по дню. По одному, где получится: смена в ночь — отложу пустой вторник, когда все равно спала бы. Праздник, на который меня никто не зовет, — в резерв. А когда накоплю месяц, целый месяц, — сниму все разом. Возьму отпуск за свой счет, увезу маму на дачу, и мы проживем этот месяц вдвоем. Не урывками между сменами. По-настоящему. Наговоримся на всю оставшуюся.

В окошке мне выдали памятку. Синяя такая бумажка, ламинированная, я ее в кошелек сунула, за проездной.

Мелким шрифтом внизу было написано: «Резервный день проживается единолично».

Я прочитала. Ну единолично — значит, мой день, для меня одной, отпуск, никто не дергает. Так я поняла. Так, наверное, все понимали.

Кто ж читает мелкий шрифт.

День за днем. Тик, тик. Смены сливались. Отложу — и как не было. Просыпаешься бодрая, будто и не жила эти сутки, а на счету плюс один. В приложении циферка. Я на нее как на весы вставала: сколько сегодня? Тридцать один. Тридцать четыре. Сорок.

Мама тем временем таяла.

Сперва забыла, как меня зовут, — стала звать «доченька», без имени, и это еще ничего, это даже теплее. Потом перестала выходить. Потом путала день и ночь. Я приезжала после смены, кормила с ложки, мыла, и все думала: вот-вот. Еще немного накоплю. Еще чуть-чуть — и заберу этот месяц себе, целиком, и мы все успеем.

Сорок семь.

Пятьдесят.

Знаете, как это подло устроено? Чем нужнее время сейчас, тем жальче тратить накопленное. Я как та старуха, что помрет на сундуке с деньгами. Каждый живой день с мамой был плохой — она уже почти не говорила. А я все берегла хороший. Будущий. Который вот-вот.

Пятьдесят восемь.

Мама умерла в марте. Ночью, во сне, тихо — санитарка сказала, даже не мучилась. Я была на смене. Отложенной смене, между прочим. Меня в ту ночь как бы и не существовало.

Похоронила. Девять дней, сорок. Квартиру ее не трогала — так и стоял чайник, так и лежали ее очки на «Здоровье».

А через месяц открыла приложение.

Пятьдесят восемь дней. Мой резерв. Мой месяц, который я собирала для нее три с лишним года.

И я подумала — ладно. Сниму. Проживу их у нее дома. Один в один, как хотела: без работы, без телефона, просто в ее комнате, среди ее вещей. Побуду. Раз с живой не вышло — побуду хотя бы там, где еще пахнет.

Нажала «Снять все».

Проснулась.

В маминой квартире было тихо той тишиной, которой не бывает у живых. Ни машин под окном, ни лифта, ни капели. Я вышла на лестничную клетку — темно. Позвонила в соседнюю дверь — не открыли. Спустилась во двор.

Двор стоял.

Машины на местах, но не гудят. Голубь под лавкой — застыл, как чучело, не улетает и не сидит, а просто есть. Небо серое, ровное, без времени. Я шла по улице и не встретила никого. Ни живой души — в самом что ни на есть точном смысле.

Вот тогда я вспомнила про бумажку.

«Резервный день проживается единолично».

Единолично. Не «для себя». А — одна. Совсем одна. Резервный день — это день, который ты выкупил у мира, и мир в нем тебя знать не хочет; он замирает, отворачивается, ждет, пока ты доживешь свое лишнее и вернешься в общую очередь. Тебе дают время. Только время без людей. Голое.

Пятьдесят восемь дней я собирала, чтобы побыть с мамой.

И получила пятьдесят восемь дней, в которых нет вообще никого. И ее — меньше всех.

Я прожила их до последнего. Не смогла сдать обратно — назад счет не берут, там тоже, наверное, мелким шрифтом. Ходила по ее квартире, разговаривала с очками. Заваривала два чая — свой пила, второй остывал. Впрочем, он и горячим был так себе, мама всегда пакетик передерживала.

На сорок первый день перестала считать.

Вышла я в мир в конце апреля. Люди шли, лифт работал, голубь наконец улетел. Соседка спросила, где я пропадала — на мне лица нет. Я сказала: в отпуске была.

Талон в «Перенос» я порвала.

Коплю теперь по-другому. По вечерам сижу с теми, кто еще жив и еще узнает. Пусть день паршивый, пусть человек молчит и путает чайник с телефоном. Плохой сегодня — все равно живой.

А хороший — который вот-вот — его не бывает про запас.

Его проживают единолично. Уж это я теперь знаю точно.