Децибел, или Как я весь дом тишине учил, а сам громче всех вышел

Тишину я, братцы мои, уважаю. Не ту мертвую, казенную, что в больнице по коридору разлита, — а живую, домашнюю. Чтоб чайник посвистывал. Чтоб часы на стене отщелкивали свое. Чтоб ты сам себя слышал, когда сидишь и думаешь о чем-нибудь важном или так, ни о чем. Шестьдесят три года я при этой тишине прожил. И был за нее спокоен, как за родную дочь.

А погорел. Через одну бесплатную программку. С рекламой.

Началось сверху.

Въехали надо мной молодые. Он — Валерка, по ремонтам какой-то, вечно с ящиком железным на плече. Она — тихая, с коляской. И дите. Вот дите и было всему виной. Оно не ходило и не бегало, нет. Оно топало. С толком, с чувством, с расстановкой — будто маленький такой мастеровой вколачивал мне в потолок невидимые гвозди. Тук. Тук-тук. Пауза. И опять: тук.

Я терпел.

Я, братцы, человек терпеливый, это всякий во дворе подтвердит. Месяц терпел, другой. Стучал шваброй в потолок — культурно, два раза, мол, уймись. Сверху замирали. А потом опять.

И тут пришел внук. Сашка. Умный до того, что уж и не по-людски. Поглядел он на мои мучения, на швабру мою, пощелкал в моем же телефоне — и говорит: «Дед, а ты не кричи. Ты меряй. Вот программа — "Шумомер". Децибелы показывает. Будет у тебя доказательство. С цифрами против них не попрешь».

Доказательство. С цифрами.

Вот тут-то меня, дурака старого, и зацепило. Потому что одно дело — стоять со шваброй, как привидение в тельняшке, и в потолок тыкать. А другое дело — наука. Децибел. Против децибела, братцы мои, не возразишь, он бумажке подобен, он документ.

И завел я тетрадку.

Нет, вы не думайте, я подошел серьезно. Я эту программку изучил, как молодой устав. Днем намеряю сорок. Это, значит, тишина, фон, холодильник гудит. Вечером, как дите разбегается, — семьдесят, семьдесят пять. А однажды, часов в девять, когда Валерка то ли шкаф двигал, то ли сам упал, выскочило восемьдесят два. Восемьдесят два! Я аж записал красным. С восклицательным знаком.

Тетрадку я стал носить с собой. В кармане, у сердца.

Во дворе показывал. Нюрка с третьего глянула, губы поджала: «И охота тебе, Петрович». А мне охота. Мне, можно сказать, цель в жизни образовалась под старость. Я теперь не просто пенсионер на лавке — я, если хотите, свидетель. Регистратор. Я тишину защищаю по науке, с прибором.

Дошло до чата.

Есть у нас это теперь — «Наш дом, Садовая, 12». Сто сорок человек, и все друг про друга все знают, хотя в лицо не здороваются. Вот туда я и выложил. Фотографию тетрадки. И приписал солидно: «Прошу обратить внимание. Систематическое превышение. Имею замеры. Децибел до 82».

Что тут началось — не передать.

Одни — за меня: давно, мол, пора, топочут как слоны. Другие — на меня: сам, дескать, старый брюзга, дай детям жить. Валерка вышел в чат лично и написал одно слово: «Приходите поговорим». Без запятой. И от этого «поговорим» без запятой мне стало как-то неуютно под ребром, холодно эдак. Но отступать я уже не мог. Народ смотрел. Сто сорок человек.

Собрались в субботу. У Валерки на кухне.

Я пришел при параде — в пиджаке, с тетрадкой, с телефоном. Как прокурор. Сел. Выложил улики на стол, разгладил ладонью. Говорю: вот, молодые люди. Наука — она не врет. Восемьдесят два децибела. Это, между прочим, как трамвай.

Валерка молчал. Жена дите качала. А потом Валерка достал свой телефон. И кладет рядом с моим.

— И у меня, — говорит, — Петрович, такая же программа. Сашка ваш, кстати, и поставил, он у нас весь подъезд обучил. Вы на экран-то гляньте.

Я и глянул.

И вот что я там, братцы мои, увидел. График. Красивый, цветной. И самый высокий столбик за всю неделю, выше трамвая моего, выше всего на свете, — девяносто четыре децибела. Каждый божий вечер. С восьми до одиннадцати. И подпись: источник — снизу.

Снизу. Это, стало быть, я.

— Хоккей, Петрович, — тихо говорит Валерка. — Вы хоккей смотрите. На всю громкость. У вас же, извиняюсь, со слухом-то...

И тут меня как водой окатило. Туговат я на ухо. Давно туговат, лет пять. Телевизор кручу на всю — а сам не слышу, что на всю. Мне-то кажется — чуть-чуть, чтоб только разобрать. А дом весь, оказывается, вместе со мной за «Спартак» болеет. И дите ихнее маленькое оттого, может, и топает — заснуть не может под мой-то хоккей. Мечется.

Сидел я. Минут пять сидел. Или десять. Или три — кто ж там считал. Тетрадку свою со стола тихонько в карман убрал.

Домой пришел — первым делом телевизор включил. И стал убавлять. По одной палочке. Убавлял, убавлял — пока не услыхал то, чего пять лет не слыхал.

Часы. Тикают.

А сверху — тук. Тук-тук.

И я, братцы мои, ничего не сказал. Пускай его топает. Живой ведь человек растет. Это ж не шум.

Это жизнь.