Десятая кнопка

Дом наш — обычная девятиэтажка. Панель, серый шов между плитами, балконы застеклены вразнобой: у кого рамы, у кого пленка, у кого и вовсе дыра на улицу. Таких домов по стране тысячи. Девять этажей. Я пересчитал их в первый день — стоял во дворе с коробками и считал окна снизу вверх. Раз, два, три. Девять. Дальше — крыша, ржавые антенны, чей-то голубятник.

Квартиру снял осенью, после развода. Как это бывает: сперва думаешь — все, конец света, а потом просто соображаешь, куда поставить кровать. Тридцать шестая, девятый этаж, последний. Дешево. Окна на гаражи, зато соседей сверху нет — только крыша.

Лифт старый. Стены обиты дерматином, кто-то процарапал ключом слово, которое я приводить не буду. Лампочка под потолком гудит на одной ноте. Я зашел, поставил сумку, потянулся к девятке — и замер.

Кнопок было десять.

Один, два, три, четыре… девять. И под девяткой — десятка.

Техэтаж, решил я. Или машинное, или чердак — мало ли, куда ходит лифт в таких домах. Нажал из любопытства. Внутри что-то щелкнуло, но кабина поехала на девятый, как я и просил. Двери открылись в мой коридор. Я вышел и забыл.

Вспомнил через неделю.

Поздно вечером вызвал лифт снизу и, пока он спускался, смотрел на табло — такое, со стрелочкой и цифрами. Стрелка ползла вниз: шесть, пять, четыре. А начала — с десяти.

Не с девяти. С десяти.

Я постоял, подумал. Ну, глюк. Старая релюшка, контакт залипает, показывает что попало. Дом-то восемьдесят какого-то года.

Про десятый мне объяснила Нина Петровна с седьмого. Поймал ее у подъезда, она как раз выгуливала кошку на шлейке — рыжую, толстую, с видом оскорбленной королевы.

— А, десятый, — сказала она, не отрываясь от кошки. — Так его ж не достроили. Хотели в десять этажей, по проекту. А в восемьдесят восьмом деньги кончились — срезали верх, крышу налепили, и все. А кнопки-то в лифте уже стояли, заводские. Чего их менять. Так и ездим.

Разумно. Я почти успокоился.

Через месяц, в ноябре, я возвращался поздно. Устал, в голове каша. Зашел в лифт, ткнул девятку и привалился к стенке, закрыл глаза. Кабина дернулась, поползла. Я считал про себя этажи по толчкам — их чувствуешь, когда проезжаешь перекрытия. Семь. Восемь. Девять.

И еще один.

Лифт стал. Двери разъехались.

Коридор был мой. Тот же серый линолеум в ромбик, тот же почтовый ящик с отломанной дверцей, та же лампочка-гриб на стене. Только дверь напротив — моя дверь, тридцать шестая, — была не тридцать шестая.

Сорок пятая.

Я стоял и смотрел на эти цифры, латунные, прикрученные на два шурупа, точь-в-точь как у меня. Под ними — коврик. Такой же, резиновый, с «добро пожаловать» стертыми буквами; только мой почти новый, а этот — вытертый до дыр, будто по нему годами входили и выходили.

За дверью работал телевизор. Негромко, бубнил что-то про погоду на завтра. Я свой телевизор утром выключил. Точно выключил — я из розетки его дернул, помню.

Внутри у меня будто кто-то провернул холодный ключ.

Я не стал звонить. Не стал стучать. Влетел обратно в лифт, вмазал ладонью по девятке, и кабина пошла вниз — всего на один толчок. Двери открылись. Коридор мой. Тридцать шестая. Коврик новый.

Задремал, сказал я себе. Лифт довез до девятого, спросонья привиделось, цифры перепутал. Я так себе и сказал. Раз десять сказал. К утру почти поверил.

А через неделю пошел в ЖЭК — течь была, кран сорвало. Пока ждал мастера, разглядывал на стене застекленный план дома, пожелтевший, в печатях. Торцевой разрез. И этажей на нем было десять. Десятый — верхний — кто-то давно перечеркнул карандашом крест-накрест и подписал мелко: «не возв.». Не возведен.

Все сходилось. Нина Петровна не соврала. Срезали, не достроили, кнопка осталась заводская. Логично, скучно, успокоительно.

Я бы ушел довольный.

Но вечером, в лифте, я посмотрел на кнопки внимательно. Все девять — обычные, с облупленной краской, с жирными пятнами от пальцев. А десятая — гладкая. Стертая до блеска, до голого металла, будто по ней били пальцем тысячи, десятки тысяч раз. Больше, чем по любой другой.

По кнопке этажа, которого никогда не было.

Я смотрел на нее долго. А потом заметил, что мой палец уже на ней лежит. Сам. И теплая она, эта кнопка. Как чужой лоб.