Десять тысяч шагов, или Как я на браслете чуть без дивана не остался

Подарила мне супруга на день рождения браслет. Не золотой, не серебряный — а такой, электрический, на резинке. Умный, говорит. Он тебе, Коля, шаги считать будет. И пульс. И сон. И вообще следить за здоровьем, чтоб ты его, наконец, начал беречь.

А то, говорит, лежишь на диване, как тюлень, и в ус не дуешь.

Ну, спасибо. Удружила. Тюлень.

Надел я, значит, эту резинку на руку. Тикает. Зелененьким мигает. И на экранчике циферки: ноль. То есть, братцы мои, я, выходит, за целый прожитый день ни единого шагу не совершил. Обидно даже. Я, может, до холодильника раз десять сходил, а он — ноль. Не считает он, вражина, до холодильника. У него, видать, свои понятия, чего считать, а чего нет.

Ну ладно.

А тут вскорости на службе у нас завелся чат. «Шаги здоровья», так и назвали. И начальник наш, Аркадий Семеныч, человек, я вам доложу, идейный — он в этот чат всех и записал. Всем отделом. Чтоб, значит, коллектив оздоровлялся сообща и с огоньком. Норма — десять тысяч шагов. Кто не выполнил, тому в конце недели общественный, так сказать, позор. Красной цифрой в табличке.

Первый день я прошел — тысячу двести. И то потому, что за обедом до столовой топал.

Смотрю в табличку — а я последний. Ниже всех. Под самой чертой болтаюсь, как та галоша в проруби. А над чертой, на первом месте, — бухгалтерша наша, Зинаида Павловна. Двадцать две тысячи! Откуда, спрашивается, у бухгалтерши двадцать две тысячи, ежели она весь день сидит и на счетах — то есть на компьютере — стучит?

Загадка природы.

Ну, тут во мне, братцы мои, гордость взыграла. Мужское, можно сказать, самолюбие. Это как же так: я, Николай Петрович, мужчина в самом соку, — и последний? А баба, извиняюсь за выражение, впереди меня на восемнадцать тысяч?

Не бывать этому.

Стал я ходить. Ох, стал я ходить. С работы — пешком. Две остановки лишних. Потом три. Домой прихожу — ноги гудят, а на экранчике все равно восемь тысяч. Не хватает до нормы. И я, значит, после ужина, вместо законного отдыха на диване, встаю — и по коридору. Туда-сюда. Туда-сюда. Как маятник.

Супруга сперва смеялась. Потом перестала.

— Коля, — говорит, — ты мне в глазах рябишь. Сядь, будь человеком.

— Не могу, — отвечаю на ходу. — Мне до нормы девятьсот сорок штук осталось. Долг общественный.

И хожу. Хожу.

А тут еще дело такое вышло. Прочитал я в интернете — есть, дескать, хитрость. Ежели браслет привязать к чему движущемуся, он и сам себе шаги накрутит, а ты, значит, лежи да радуйся. И один умный человек в комментариях писал: привяжи, мол, к дрели. Или к вентилятору.

Вентилятора у меня не было. А была стиральная машина.

Вот я в субботу, покуда супруга к матери уехала, снял браслет, примотал его изолентой к барабану — стиралка как раз белье крутила — и сел на диван. С чаем. И, доложу вам, впервые за две недели ощутил себя человеком, а не этим самым маятником.

Сижу. Чай пью. А браслет в машине наматывает. За полчаса, гляжу через стекло, — уже шесть тысяч набежало. За час — двенадцать. Ах ты, думаю, красота-то какая. Прогресс.

Тут, значит, отжим пошел.

А на отжиме, братцы мои, барабан крутится — тыща оборотов в минуту. И мой браслет вместе с ним. И он, видать, с непривычки к такой физкультуре посчитал, что я не иду, а, извиняюсь, лечу. Со скоростью курьерского поезда.

К вечеру в табличке у меня стояло: сто девяносто тысяч четыреста шагов.

Весь отдел ахнул.

Начальник, Аркадий Семеныч, лично в чат написал: «Товарищ Николай Петрович — маяк здоровья! Учитесь, товарищи!» И смайлик поставил. С кулачком.

А Зинаиду Павловну, бухгалтершу, — ту, я так понимаю, от зависти перекосило. Потому что она свои двадцать две тысячи, оказывается, тоже не ногами добывала, а котику на ошейник вешала, когда тот по квартире носился. И вот сидит теперь, битая моими ста девяноста тысячами, и молчит в тряпочку.

Казалось бы — торжествуй, Николай.

Ан нет.

Объявил Аркадий Семеныч, что меня, как передовика и маяк, наградят. Грамотой. И — за геройство — поставят возглавлять городской забег. От нашей организации. В воскресенье. Десять километров. С флагом впереди колонны.

Вот тут, братцы мои, у меня под ребрами и заскребло.

Потому как одно дело — сто девяносто тысяч на стиральной машине. А другое дело — десять километров живыми, натуральными ногами. Впереди всех. С флагом. А во мне этих километров сроду не было. Я до третьего этажа с передышкой хожу.

Отказаться — засмеют. Признаться про машину — позор до пенсии.

Пошел я на этот забег. И, доложу вам, на четвертом километре понял всю глубину человеческой гордости. Флаг я, конечно, бросил — его подхватил какой-то шустрый юноша из отдела кадров. А сам сел на бордюр и снял браслет.

Смотрю на него. Он мигает. Зелененьким. Довольный.

А супруга, которая прибежала меня подбирать, стоит надо мной и говорит:

— Ну что, тюлень? Добегался за здоровьем?

— Добегался, — говорю. — Ты, Маша, права была. Лежал бы себе на диване — глядишь, и живой бы остался.

А браслет с той поры я ношу на другой руке. На левой. Он там, я заметил, поменьше считает.