Десять свечей для Маши Бельской

Маша проснулась за минуту до полуночи. Так бывает — будто кто-то щёлкнул пальцами у самого уха, и ты уже сидишь в кровати, а глаза открыты, а сердце колотится непонятно с чего. За окном — март, мокрый и гулкий. Ей завтра десять. Нет, уже сегодня.

Часы на кухне отсчитали двенадцать ударов, и последний повис в воздухе дольше остальных, будто раздумывал — падать или нет.

На подоконнике стояла коробка. Не было её вечером — Маша точно помнила, потому что перед сном разглядывала луну, низкую, жёлтую, похожую на перезревшую дыню. И подоконник был пуст. А теперь — коробка. Картонная, перевязанная бечёвкой, с запахом мокрой хвои и чего-то ещё, сладковатого, как нагретый мёд.

Она не испугалась.

Это важно — не испугалась. Потому что десять лет (ну, минутка как десять) — это возраст, когда страх ещё не научился маскироваться под здравый смысл. Маша просто подошла, потянула за бечёвку, и коробка раскрылась.

Внутри лежали десять свечей. Тонкие, белые, чуть изогнутые — как пальцы пианиста. Каждая была воткнута в крошечный деревянный кружок, а на кружках — буквы. Маша покрутила их, пытаясь сложить слово.

С-Л-Е-Д-У-Й-З-А-М-Н.

«Следуй за мной»? «Следуй за мной» — без «о» и с лишним «н»?

Она повертела кружок с «Н» и поняла, что это не «Н», а «И», просто перевёрнутая. Следуй за мной. Хорошо.

Первая свеча загорелась сама.

Маша отдёрнула руку — не от испуга (она же не испугалась, помните?), а от неожиданности. Огонёк был голубой, мелкий, подрагивающий, и пах почему-то черникой. Свеча медленно поднялась с подоконника — просто взяла и поднялась, вместе с деревянным кружком, — и поплыла к двери.

Ладно.

Маша надела тапочки. Тапочки были в виде зайцев, левый — с оторванным ухом, и она каждый раз собиралась попросить маму пришить, но забывала. Вышла в коридор.

Темно.

Свеча висела в воздухе метрах в двух впереди, покачиваясь, как поплавок на тихой воде. Маша пошла за ней, стараясь не скрипеть паркетом (мама спит чутко, а папа храпит так, что ничего не слышит, — странная несправедливость). Свеча проплыла мимо кухни, мимо ванной, мимо бабушкиного комода с фотографиями и остановилась у входной двери.

Вторая свеча вспыхнула — уже жёлтым.

Дверь открылась. Не распахнулась, нет; она отошла в сторону ровно настолько, чтобы десятилетняя девочка в заячьих тапочках могла протиснуться боком. На лестничной площадке пахло сыростью и кошками. Обычно пахло сыростью и кошками. Но сегодня к этому примешивался ещё один запах — то ли корица, то ли кора дуба; Маша не разбиралась.

Она спустилась на два пролёта. Свечи — уже три, третья горела зелёным — плыли впереди, освещая ступени.

На площадке между вторым и третьим этажом сидел кот.

Не соседский. Соседского звали Барсик, он был рыжий и ленивый. Этот кот был серебристый, с глазами цвета первого льда на лужах — Маша подумала именно так, «первый лёд на лужах», и удивилась сама себе, потому что обычно думала словами попроще.

— Десять лет, — сказал кот. Голос у него был негромкий, с лёгкой хрипотцой, будто он весь день молчал и вот наконец решился. — Правильная ночь.

Маша присела на корточки.

— Ты разговариваешь?

— Ты задаёшь очевидные вопросы, — кот моргнул. Медленно, как моргают все коты, — с достоинством. — Пойдём. У нас мало времени. До рассвета — четыре часа с копейками.

— Куда?

— К колодцу.

Маша не знала никакого колодца. Она жила на улице Чехова, в обычной пятиэтажке; во дворе были качели, песочница, три клёна и лавочка, на которой бабушки обсуждали всех и вся. Колодца не было.

— Он появляется раз в год, — сказал кот, читая её мысли (или лицо — коты, говорят, отлично читают лица; ну, говорящие коты — наверняка). — В ночь, когда кому-то исполняется ровно десять. Не девять. Не одиннадцать. Десять — точка равновесия между детством и... остальным.

Четвёртая свеча загорелась оранжевым.

Они вышли во двор. Воздух был прохладный, влажный, мартовский — такой, от которого щёки сразу покрываются мурашками. Луна сползла ниже и стала белее; тень от клёнов лежала на асфальте, как трещины. И посреди двора — между песочницей и лавочкой — стоял колодец.

Каменный, старый, с деревянной крышей и ведром на цепи. Маша была уверена на все сто процентов (на все двести), что вчера его здесь не было.

— Загляни, — сказал кот.

Пятая свеча — фиолетовая. Шестая — розовая. Они кружились вокруг колодца медленным хороводом.

Маша подошла и заглянула.

Внизу была не вода.

Внизу было небо. Настоящее, ночное, с россыпью звёзд — но другое, незнакомое. Звёзды складывались в рисунки, которых Маша не знала: вот дерево с ветвями, раскинутыми во все стороны; вот птица с длинным хвостом; вот — онаригляделась — кот, свернувшийся клубком.

— Это твоё небо, — сказал серебристый кот, запрыгнув на край колодца. — У каждого десятилетнего человека есть своё небо. Потом оно уходит; взрослые его не видят. Но если успеть загадать... — он замолчал и принялся вылизывать лапу, будто потерял интерес к разговору.

— Загадать что?

— Десять желаний. По одному на свечу. Но есть условие.

Седьмая свеча вспыхнула — белая, ярче остальных.

— Условие?

— Нельзя загадывать для себя.

Маша выпрямилась. Подул ветер — лёгкий, пахнущий талым снегом и почему-то яблоками (откуда яблоки в марте?). Десять свечей, десять желаний, ни одного для себя.

— А если я загадаю для себя? — спросила она. Не потому что собиралась; просто хотела знать.

— Свеча погаснет. И небо закроется. И колодец уйдёт до следующего десятилетнего. — Кот перестал вылизываться и посмотрел на неё прямо, без мигания. — Выбирай.

Восьмая. Девятая.

Маша закрыла глаза. Десять свечей горели вокруг неё — она чувствовала их тепло на лице, каждую отдельно, как десять маленьких солнц. Небо в колодце ждало.

Она загадала.

Первое — маме. Чтобы спина перестала болеть; мама работает за компьютером по десять часов и потом ходит скрюченная, как вопросительный знак.

Второе — папе. Чтобы нашёл ту работу, о которой рассказывает за ужином, — с мастерской и деревянными лодками.

Третье — бабушке. Чтобы не скучала так сильно по дедушке; или чтобы скучала, но не больно.

Четвёртое — Лёшке из параллельного класса. Чтобы перестали дразнить из-за очков. Маша сама носила очки до восьми лет и знала, каково это.

Пятое — учительнице Ирине Павловне. Чтобы у неё родился ребёнок; она давно хочет, Маша случайно услышала, как та говорила по телефону в коридоре.

Шестое — коту Барсику с третьего этажа. Чтобы ему наконец разрешили гулять во дворе, а не только на балконе.

Седьмое — дворнику дяде Карену. Чтобы ему купили нормальную метлу, а не эту облезлую.

Восьмое — берёзе у подъезда, которую прошлой осенью подрезали так криво, что она стала похожа на обрубок. Чтобы весной выросли новые ветки, длинные и ровные.

Девятое — серебристому коту. Чтобы у него был дом. Или чтобы не нужен был — чтобы ему было хорошо и так.

Маша открыла глаза.

Девять свечей догорели. Остались крошечные деревянные кружки, повисшие в воздухе, как семена одуванчика. Десятая свеча — последняя — горела ровным золотым пламенем прямо у её ладони.

— Десятое, — сказал кот.

Маша подумала. Для себя нельзя. Все, кого она вспомнила, — загаданы. Кому ещё?

Она посмотрела на небо в колодце — своё небо, которое уйдёт, когда ей исполнится одиннадцать. На звёзды, сложенные в дерево, в птицу, в кота.

— Пусть следующий десятилетний, — сказала она, — тоже найдёт коробку на подоконнике. И тоже не испугается.

Десятая свеча вспыхнула так ярко, что Маша зажмурилась. А когда открыла глаза — колодца не было. Свечей не было. Кота не было.

Двор.

Качели. Песочница. Три клёна. Лавочка.

Март.

Маша стояла босиком на мокром асфальте — тапочки-зайцы куда-то делись — и чувствовала, как холод забирается вверх по ногам. Надо идти домой. Она повернулась к подъезду.

На лавочке лежал деревянный кружок с буквой «М».

Она подобрала его, сунула в карман пижамы и пошла домой.

Дверь в квартиру была приоткрыта — ровно настолько, чтобы десятилетняя девочка могла проскользнуть бесшумно. В коридоре пахло маминым шампунем и папиным кофе (он иногда варит среди ночи, забывает на плите, и запах стоит до утра). Маша прошла к своей комнате, залезла под одеяло.

Подушка была тёплая, будто кто-то только что на ней лежал.

Утром мама скажет: «С днём рождения, Машенька!» — и поставит на стол торт с десятью свечами. Обычными, разноцветными, из пачки. Маша задует их и загадает — ну, что-нибудь обычное. Велосипед. Или щенка.

Но она будет знать.

Про колодец. Про кота. Про своё небо, которое ещё целый год — её.

Про деревянный кружок с буквой «М» в кармане пижамы.

И если ночью, перед сном, приложить его к уху — слышно, как где-то далеко; или близко; или нигде — горит свеча. Тихонько потрескивает. И пахнет черникой.

Маша закрыла глаза.

Спи.