Дело о молчаливом часовщике: неизвестная рукопись доктора Ватсона

Из неопубликованных записок доктора Ватсона

Среди множества дел, в которых мне довелось сопровождать моего друга Шерлока Холмса, есть такие, что я не решался предать огласке. Не из страха — хотя страх, признаюсь, тоже имел место, — а потому что иные истории выглядят чудовищно даже для читателя, привыкшего к необычному. Дело, о котором я намерен рассказать, произошло осенью 1895 года, вскоре после того, как Холмс завершил расследование пропажи бриллиантов леди Каррингтон.

Был вечер — мокрый, ветреный, один из тех лондонских вечеров, когда туман заползает в щели, словно живое существо, и газовые фонари горят тускло, будто им самим неуютно. Я сидел у камина на Бейкер-стрит, 221-б, просматривая вечернюю газету и не находя в ней ничего, кроме скучных парламентских дебатов. Холмс лежал на диване — в халате, с закрытыми глазами — и мог бы сойти за спящего, если бы не пальцы, выстукивавшие по подлокотнику какой-то нервный ритм.

— Ватсон, — произнёс он, не открывая глаз. — Отложите газету. Вы уже трижды перечитали один и тот же абзац.

— Откуда вы знаете?

— По звуку. Страницы не шелестят. Значит, вы не переворачиваете. А значит — либо вы заснули, но тогда газета упала бы, — либо застряли на чём-то. Скучная статья, полагаю?

Я уже открыл рот, чтобы ответить, когда с лестницы донеслись шаги. Торопливые, неровные — человек спешил и чуть ли не спотыкался. Миссис Хадсон постучала и впустила посетителя.

Это был мужчина лет сорока пяти, одетый прилично, но как-то рассеянно — жилет застёгнут криво, галстук съехал набок. Большие тёмные глаза, красные от бессонницы или слёз. Мелкие ссадины на пальцах — такие бывают у людей, работающих с тонкими инструментами.

— Мистер Холмс? — голос дрожал. — Мне сказали... я не знал, к кому... Полиция считает, что это я. Но я не убивал дядю.

Холмс сел. Сонливость слетела с него мгновенно — как шелуха.

— Садитесь. Ватсон, налейте джентльмену бренди. — Он подождал, пока посетитель сделает глоток, и продолжил: — Вы — часовщик, ученик своего дяди, работаете в мастерской близ Ламбет-роуд, живёте отдельно, но навещаете его ежедневно. Последние двое суток не спали. Левша. Не женаты.

Мужчина уставился на Холмса с тем выражением, которое я видел десятки раз, — смесь оторопи и восхищения.

— Как вы?...

— Пустяки. Ссадины на пальцах выдают часовщика — мозоли характерного расположения. Ученик — потому что ваш костюм, хоть и приличный, не новый; мастер мог бы позволить лучше. Дядя, а не отец — вы сами назвали его дядей. Ламбет-роуд — глина на ваших ботинках с того участка набережной, я ни с чем её не спутаю. Бессонница — глаза. Левша — бренди вы взяли левой, мозоли тоже на левой. Не женаты — пуговица пришита грубо; жена пришила бы аккуратнее.

— Четыре из шести, — сказал мужчина слабо. — Я не левша, просто правую руку обжёг вчера. И мастерская не на Ламбет-роуд, а на Кеннингтон-лейн. Рядом, впрочем.

Холмс поморщился. Он не любил ошибаться — даже в мелочах.

— Расскажите с самого начала. Ничего не опускайте.

Посетитель, назвавшийся Артуром Стриклендом, рассказал следующее. Его дядя, Генрих Стрикленд, держал часовую мастерскую тридцать лет. Старик был замкнутым, со странностями — впрочем, кто из часовщиков без странностей? (Мысль показалась мне несправедливой, но я промолчал.) Два дня назад Артур пришёл утром и нашёл дверь запертой изнутри. Окна — закрыты. Позвали полицию, взломали дверь. Генрих лежал за рабочим столом, головой на руках. Словно уснул. Врач сказал — отравление, но каким ядом, установить не удалось.

Но самое странное — часы.

В мастерской было сорок семь часов. Напольные, настенные, каминные, карманные — всевозможных размеров и эпох. Все стояли. Все до единых. И каждые показывали разное время.

— Полиция решила, что это я, — Стрикленд сглотнул. — Я единственный наследник. И соседка видела, как я входил накануне вечером. Но я приходил, поговорил с дядей и ушёл! Он был жив!

— Во сколько вы ушли?

— Около девяти.

— И во сколько, по мнению врача, наступила смерть?

— Между десятью вечера и часом ночи. Точнее не берётся.

Тишина.

Холмс поднялся и прошёлся по комнате — три шага туда, три обратно. Остановился у окна. Побарабанил пальцами по стеклу.

— Ватсон, берите шляпу.

***

Мастерская Генриха Стрикленда — тесное помещение в подвальном этаже, низкое, пропахшее маслом и канифолью. Инспектор Лестрейд встретил нас у двери с кислой физиономией.

— Холмс. Я так и знал, что вы появитесь.

— Приятно быть предсказуемым. Покажите мне часы.

Я огляделся. Зрелище было — как бы это выразить — давящим. Десятки часов на стенах, на полках, на полу, и ни одни не тикали. Мёртвая тишина. Гулкая, нехорошая, будто время в этой комнате кончилось вместе с хозяином.

Холмс обошёл мастерскую медленно, останавливаясь у каждых часов. Записывал что-то в блокнот. Потом присел у рабочего стола, достал лупу и принялся изучать поверхность, инструменты, фотографию тела — само тело уже увезли.

— Лестрейд, — он выпрямился. — Вы заметили, что у двух часов задние крышки сняты?

— Ну и что? Он часовщик. Чинил, наверное.

— Наверное, — повторил Холмс задумчиво. Это «наверное» не предвещало Лестрейду ничего хорошего. — А царапины на раме окна? Изнутри?

Лестрейд подошёл к окну. Посмотрел.

— Вижу. И что?

— А то, что окно было открыто. И закрыто снаружи — видите, засов задвинут, но краска на нём потёртая, свежие следы. Кто-то использовал проволоку, чтобы задвинуть засов после того, как вылез наружу. Старый трюк. Действенный.

— Значит, убийца вошёл через дверь и вышел через окно? — спросил я.

— Или через окно и вышел через дверь. Или и то и другое через окно. Пока не важно. — Холмс повернулся к Лестрейду. — Мне нужен полный список показаний всех часов. Точные часы и минуты.

— Зачем?

— Потому что мертвецы не останавливают сорок семь часов по одному. Кто-то сделал это намеренно. А намеренно — значит, со смыслом.

***

Вернулись на Бейкер-стрит за полночь. Холмс разложил на столе лист, где столбиком были выписаны сорок семь показаний. Смотрел на них так, как шахматист смотрит на скверную позицию, — с сосредоточенностью и лёгким раздражением.

Я задремал в кресле.

Проснулся от возгласа.

— Ватсон!

— М-м?

— Это не время. Это координаты.

Он сунул мне лист под нос. Я увидел числа — столбик за столбиком — но смысла не находил. Холмс, впрочем, выглядел так, словно ему только что объяснили устройство вселенной.

— Каждые часы дают два числа: часы и минуты. Разбейте на пары — получите широту и долготу. Старик составил карту. Двадцать три точки — все в Лондоне и пригородах.

— Карту чего?

— Вот это и выясним. Но сначала — кое-что попроще. Я знаю, кто убийца.

Сказал он это так буднично, что я решил — шутит. Но Холмс шутил крайне редко. И всегда неудачно.

— У Генриха Стрикленда был компаньон. Некто Уильям Фаррелл. Лестрейд его не упомянул — Фаррелл якобы уехал в Бирмингем три дня назад. Однако на рабочем столе лежала квитанция из прачечной на Кеннингтон-лейн. На имя Фаррелла. Датирована вчерашним числом.

— Он не уезжал?

— Не уезжал. И ещё: на инструментах — тех двух часах с открытыми крышками — следы крупных рук. Стрикленд был мелким человеком, маленькие ладони. Фаррелл, судя по размеру перчаток на вешалке, — мужчина крупный.

— Но мотив?

Холмс усмехнулся — одной половиной рта, как умел только он.

— Мотив — в часах. Буквально. Завтра докажем.

***

Утро. Дождь. Лондон — серая мокрая тряпка, выжатая не до конца.

Мы с Холмсом и двумя констеблями (Лестрейд, наконец сдавшись, выделил людей) отправились по первому адресу из расшифрованного списка — лавка ростовщика на Уайтчепел. Холмс вошёл, показал значок — он имел несколько поддельных документов, о чём я предпочитаю не распространяться — и попросил предъявить все часы, принесённые на продажу за последний месяц.

Ростовщик — потный толстяк с волосатыми пальцами — выложил три штуки. Холмс взял одни, перевернул, вскрыл заднюю крышку и достал оттуда маленький бумажный свёрток.

Бриллианты.

Чистой воды, безупречной огранки — четыре камня. Я не ювелир. Но даже мне стало ясно, что они стоят столько, сколько весь этот квартал вместе с его крысами.

— Вот ваш мотив, Ватсон. Стрикленд и Фаррелл использовали часовые механизмы для контрабанды. Прятали камни в корпусах и сдавали в ломбарды по всему городу. Координаты на часах — карта тайников, составленная стариком на случай беды.

— Но зачем Фарреллу убивать компаньона?

— Потому что старик решил выйти из дела. Или потребовал другую долю. Или — и это мне кажется наиболее вероятным — узнал, откуда берутся камни. — Он поднёс один из бриллиантов к свету, повертел. — Видите микроскопическую гравировку? Это камни из коллекции герцога Норфолкского. Украдены восемь месяцев назад. Газеты писали — подозревали садовника. А Фаррелл когда-то служил у герцога камердинером. Я проверил ночью; телеграфировал в Норфолк.

— Вы что, вообще не ложились?

— Сон — пустая трата химических ресурсов, Ватсон. Пойдёмте. Нужно найти Фаррелла раньше, чем он поймёт, что часы прочитаны.

***

Фаррелла мы нашли на вокзале Виктория. Он стоял у кассы с маленьким чемоданом — покупал билет до Дувра. Бежал.

Когда констебли подошли, он дёрнулся. На секунду мне показалось — полезет в карман, и я сжал рукоятку своего револьвера. Но нет. Он просто обмяк, словно из него выпустили воздух.

— Старик сам виноват, — сказал он уже в наручниках. — Я предлагал по-хорошему.

Голос ровный, усталый, без злобы. Это было хуже злобы.

***

Вечером, на Бейкер-стрит, Холмс курил трубку и рассматривал потолок. Дождь стучал по окнам. Какой-то экипаж проехал по улице — стук копыт, плеск луж, потом тишина.

— Знаете, что меня больше всего поразило в этом деле, Ватсон?

— Хитроумие старика с часами?

— Нет. То, что он знал. Знал, что Фаррелл опасен. Знал, что его могут убить. Составил карту тайников — на случай, если не успеет рассказать. Сорок семь часов — это не просто улика. Это завещание. Последнее, молчаливое свидетельство человека, который уже не мог говорить.

Он замолчал. Трубка погасла. Холмс не стал разжигать.

— А знаете, что ещё, Ватсон? Он ведь мог просто уехать. Обратиться в полицию. Бросить всё. Но тридцать лет в одной мастерской — это уже не работа. Это приговор, который человек выносит сам себе. Он не смог бросить свои часы.

Я подумал о Генрихе Стрикленде — маленьком старике с маленькими ладонями, который всю жизнь чинил чужое время. И не заметил, как кончилось своё.

Где-то далеко — или не так уж далеко — часы пробили полночь. Холмс потянулся к каминной полке, взял скрипку и начал играть — что-то тихое, незнакомое, без мелодии. Просто звук. Просто вечер. Просто Лондон за окном, мокрый и равнодушный, живущий своей собственной, неостановимой жизнью.