Даром, или Как я одним торшером полрайона осчастливить собиралась

Торшер стоял у меня в углу восемнадцать лет. Абажур на нем был когда-то кремовый, а стал такого цвета, какого у приличных вещей не бывает, — цвета сомнения.

И вот однажды я решила: довольно.

Выбросить? Рука не поднялась. Вещь все-таки. Не чужая — с ним, между прочим, полжизни прожито, под ним я и вязала, и плакала, и один раз, помнится, целовалась, но об этом после.

А дочь мне и говорит: мама, есть чат. «Отдам даром». Выкладываешь фотографию — приходят люди и забирают. Бесплатно. Прогресс, надо вам сказать, дошел до того, что за твой же хлам тебе еще и спасибо скажут.

Я сфотографировала. Не сразу — сначала абажур обмахнула, потом переставила к окну, чтобы свет падал сбоку, как в кино. Есть у меня, грешна, эта слабость: даже хлам норовлю подать с достоинством. Написала: «Отдаю торшер. Ретро. В хорошие руки». Про руки — это я подумала и оставила. Пусть знают, что не всякие сгодятся.

Отправила. И пошла ставить чайник.

Чайник еще не вскипел, а телефон уже дрожал, как в лихорадке. Сорок сообщений. Сорок! За торшер, который я восемнадцать лет обходила стороной, как соседа-должника.

«Возьму». «Мне». «Еще актуально?» «Адрес?»

И тут, представьте, во мне что-то приподнялось. Не гордость даже — а такое теплое, начальственное чувство: будто я не абажур раздаю, а места в раю. Их сорок, а торшер один. И решать — кому. Мне решать.

Села я, надела очки. И начала, извините за выражение, отбор.

Первого вычеркнула сразу. Написал: «Скидывай адрес, подъеду через час». Скидывай. Мне. За мой же торшер — да таким тоном, будто я ему должна. Нет, голубчик. Кто хамит за бесплатное, тот и в жизни неблагодарный.

Вторая просила «для дачи, на веранду». На веранду. Мой торшер — под комаров да рассохшиеся доски, где его дождем заплюет в первую же грозу. Я, знаете, не для того его восемнадцать лет от пыли берегла, чтоб он на веранде дни доживал. Отказала. Вежливо.

Третий вообще молчал — просто ткнул сердечко. Ну а сердечком, милый мой, торшер не унесешь.

А была там одна. Девочка. Студентка. Написала длинно, с запятыми в нужных местах: снимает комнату, вечерами читает, а лампа под потолком режет глаза, и вот если бы такой мягкий, теплый свет сбоку — она бы, мол, была так, так благодарна.

Вот. Вот оно.

Я этот торшер прямо увидела при ней. Стоит он в чистенькой комнате, светит ей своим кремовым — ну, цвета сомнения, но при ее молодости и сомнение сойдет за уют. Она читает. Он светит. Красота.

Написала ей: приходите завтра к шести. И — вы будете смеяться — весь вечер к этому «завтра к шести» готовилась. Абажур еще раз обмахнула. Пыль под торшером протерла. Даже, каюсь, шнур свернула колечком и перевязала ленточкой, чтоб девочке приятно было нести.

Остальным тридцати девяти отписала, что торшер, увы, уже нашел дом. С достоинством отписала. Как отказывают на приеме.

Шесть часов. Сижу. Торшер стоит нарядный, при ленточке. Я — при прическе.

Половина седьмого.

Семь.

Потом пришло от нее сообщение. Короткое: «Ой, извините, я на другой уже договорилась, тут ближе. Спасибо!»

На другой. Ближе.

Я сидела и смотрела на свой торшер с ленточкой, как на жениха, которого не взяли под венец. А чат уже жил дальше, без меня: кто-то раздавал лыжи, кто-то — кошку, кто-то — «диван, самовывоз, тяжелый».

Вернуть сорок человек? Так они уж все разобрали чужое, у них теперь свои торшеры, свои сомнительные абажуры.

И вот что смешно. Я развязала ленточку, отнесла его обратно в угол — и не смогла больше на него смотреть как на хлам. Потому что за один вечер я его, дуру старую, столько раз кому-то не отдала, столько раз им дорожила, что он взял да и стал — дорогим.

Теперь стоит в углу. Светит по вечерам. Цвета сомнения.

А я под ним, как восемнадцать лет назад, вяжу и думаю: и хорошо, что не отдала. Такую вещь — да в чужие руки.

В хорошие-то не всякие сгодятся.