Чужое не болит

Боль — это сторож.

Так ей когда-то, тыщу лет назад, объяснял старый хирург Марк Соломоныч, пока она подавала ему зажимы. Боль, Рая, не враг. Боль — сторож. Не дает сунуть руку в огонь второй раз. Отрежь человеку боль — и он сам себя доломает, не заметив.

Она тогда кивнула и забыла. На тридцать лет.

А теперь сторожа можно нанять.

Приложение называлось «Унеси». Голубенький значок, ладошка с сердечком — мило, по-доброму. Суть простая: у тебя болит, а терпеть неохота — ни зуб перед важной встречей, ни спина, ни послеоперационное. Клеишь на шею клипсу, находишь в радиусе носителя, оплачиваешь час — и боль уходит. Не глохнет, не заглушается таблеткой. Именно уходит. К тому, кто согласился взять.

Раиса и была тем, кто брал.

Порог у нее оказался — будь здоров. Это выяснилось случайно, на пробном сеансе, когда она, уже год как сокращенная из второй горбольницы и три месяца как никто, ткнула в объявление «Стань носителем — свободный график, достойно». Ей дали тестовую боль — чью-то мигрень. Люди, сказали, в среднем держат такую минут семь и сдаются. Раиса продержала сорок и спросила, когда начинать.

Так и жила теперь. Гиг, как это называют молодые. Подработка.

Утро: кофе, клипса на тумбочке заряжается, телефон пикает заявками. «Удаление зуба, 2 часа, рядом». «Роды, партнерские, до 6 часов, премиум». «Спина, хронь, абонемент». Она выбирала, прикидывала, сколько выдержит, ехала на троллейбусе через весь город. Клеила клипсу. Принимала.

Чужая боль входила в нее, как вода в сухую землю. Всегда немножко разная на вкус. Зубная — острая, желтая, с привкусом железа. Спинная — тягучая, ноющая, цвета мокрого асфальта. Родовая — та вообще как шторм, как будто кто-то выворачивает тебя и собирает заново, Раиса ее брала редко и дорого.

И вот что она заметила, чего в инструкции не писали.

Вместе с болью приходило — эхо. Не мысли, нет. А так, послевкусие чужой жизни. Берешь спину дальнобойщика — и откуда-то знаешь, что он устал, что он один, что он гонит пятые сутки, потому что дочке на операцию. Берешь мигрень — и чувствуешь, как человек боится, что это не мигрень, что это хуже. Боль приходила не голая. Она тащила за собой хозяина.

Раиса научилась это гасить. Работа есть работа.

Был у нее постоянник — Генка, грузчик с рынка, порвал что-то в колене и не лечил, а брал абонемент. Раиса снимала ему боль через день. И через день чувствовала: колено хуже. Еще хуже. Потому что Генка, не чуя сторожа, таскал мешки как ни в чем не бывало — на убитом колене, которое уже не колено, а труха. Боль-то у Раисы. А разрушение — у него. Она пробовала сказать: Гена, ты ж себя гробишь, тебе оперироваться надо. Он смеялся. Зачем, Раис, пока не болит — и ладно, а болит у тебя, ты ж крепкая.

Она и была крепкая.

Слишком.

К осени Раиса перестала различать, где чье. Сторожей в ней набилось столько, что собственный голос тела утонул в общем гуле. Поясница тянет — это чья, моя или вчерашней женщины из парикмахерской? Голова — своя или остаточная? Она пила обезболивающее горстью, хотя носителям нельзя, и шла на следующую заявку.

В середине октября зацепило под ребрами. Слева. Такой тупой, давящий, с отдачей в руку.

Раиса списала на клиентку — недели две назад брала чью-то «грудную, тревожную, срочно», дамочка с сердцем, та потом отменила продление, и боль, видно, подвисла, не вернулась до конца. Бывает. Остаточное. Пройдет.

Не прошло.

Давило по утрам. Давило на троллейбусной остановке. Давило, когда поднималась на свой пятый без лифта — она останавливалась на площадке между этажами, пережидала, ругала клиентку: ну и сердечко тебе досталось, милая, намучаюсь я с твоим остатком. И шла дальше.

В четверг заявка была хорошая. Премиум, послеоперационное, на всю ночь, в хосписе за городом — там брали дорого, боялись не того. Раиса собралась, сунула клипсу в карман. У двери, уже в пальто, прислонилась к косяку — переждать. Под ребрами жгло, рука онемела, и эхо — то самое эхо, что всегда тащилось за чужой болью, — вдруг накрыло с головой.

Она ждала, как обычно: сейчас проступит чужой человек. Его усталость, его страх, его дочка, его пятые сутки.

А проступила — она сама.

Пустая кухня. Остывший кофе. Телефон, который звонит только с заявками. Сын, которого она не видела восемь лет и все собиралась позвонить, да все некогда, да все боль чья-то. Никого в радиусе. Никого вообще.

И тут до нее дошло — медленно, как доходит до очень уставшего человека, — почему эхо на этот раз про нее.

Потому что эта боль была ее собственная.

Не остаточная. Не клиенткина. Своя, честная, настоящая — ее сторож, который колотил в дверь уже две недели, надрывался, а она его не слышала за чужим гулом и все повышала голос на несуществующую дамочку с сердцем.

Свою боль нельзя унести. Некому. Ты и есть последний носитель.

Раиса сползла по косяку на пол, в пальто, с клипсой в кармане, которая так никому и не пригодилась. Телефон в сумке пискнул: «Клиент ждет. Подтвердите прибытие».

Она смотрела на свою онемевшую руку и впервые за год очень ясно, очень отдельно чувствовала — где у нее что. Вот сердце. Вот оно. Стучит криво, жалуется, просит.

Сторож. Пришел. Как и обещал Марк Соломоныч — за тем, кого больше некому стеречь.

Телефон пискнул еще раз.

Раиса не ответила.