Чудик и телевизор, или Как Василий Егорыч правду искал

Василий Егорыч Князев, тот самый чудик, о котором давно уж и в деревне позабыли, снова влип. На этот раз — через телевизор. Купил он его в райцентре, приволок на себе двенадцать верст, и всю дорогу радовался, как дитя малое.

А жена, Софья Ивановна, глянула — и губы поджала. «Опять деньги на ветер». Егорыч и рта раскрыть не успел. Стоял посреди избы, обнимал коробку, и было ему обидно до слез — не за деньги обидно, а вот за что-то другое, чему он и названия-то не знал.

— Ты пойми, — начал он. — Там ить весь мир показывают. Кино. Про космос. Про рыб этих, которые на дне живут, светятся еще.

— Рыб я и в речке видала, — отрезала Софья. — Светятся они у тебя. Как же.

Егорыч вздохнул. Ну как ей объяснить? Он и сам-то толком не понимал, зачем ему рыбы на дне. А вот тянуло. Тянуло куда-то, будто в груди сидел маленький такой моторчик, который все время работал вхолостую.

Антенну ставили всей улицей.

Дядя Проша принес проволоку, соседский пацан Колька залез на крышу и оттуда орал, что видит правление, ферму и «бабку Нюру в подштанниках», за что тут же получил снизу палкой по сапогу. Крутили, вертели. Экран то шипел снегом, то вдруг прорезался — и в избе делалось тихо-тихо. Люди, чужие, городские, смотрели на Егорыча из ящика и говорили красивыми голосами.

Первую неделю Егорыч не спал.

Он садился к телевизору сразу после дойки — коров у них две, Зорька да Майка — и сидел. Смотрел новости, кино, концерты, зарядку, опять новости. Смотрел даже настроечную таблицу, ту самую, с кружочками и полосками. Софья ложилась, гасила лампу, а он сидел в синем мерцающем свете, и лицо у него было такое… ну, как у ребенка на елке. Одухотворенное, что ли. Хотя какое там одухотворенное у Егорыча лицо. Простое лицо, курносое, с ухом оттопыренным.

А потом случилось.

Показывали передачу про то, как в далекой стране — не то в Африке, не то еще где — люди голодают. И дети там. Худые, с животами большими, мухи на глазах сидят, а они и не отгоняют, сил нету. Диктор говорил спокойным голосом, будто про погоду. А Егорыч сидел и чувствовал, как у него в горле встает ком — здоровый такой, теплый, — и не проглотить его никак.

Он встал. Прошелся по избе. Опять сел.

— Соня, — тихо позвал он в темноту. — Соня, спишь?

— Ну?

— А чего им не пошлют? Хлеба-то. У нас вон в амбаре… да у нас государство, чай, богатое. Отчего не пошлют?

Софья молчала. Потом сказала сонно, зло:

— Спи, дурак. Твоего ума дело.

Моего, подумал Егорыч. А чьего же еще. Раз показали — значит, моего. Иначе зачем показывать-то?

Наутро он пошел на почту. Долго стоял у окошка, мял в руках шапку. Почтарка Валентина глядела на него поверх очков — строгая, как учительница.

— Тебе чего, Егорыч?

— Валь. А посылку в Африку — можно?

Валентина сняла очки. Одела обратно.

— Куда?!

— Ну, в Африку. Детям. Там показывали — голодают. Я вот… — он развернул узелок. В узелке было сало, шматок, чистой тряпицей укутанное, десяток яиц, переложенных сеном, и банка меду. — Вот. Немного, конечно. Но все ж таки.

На почте сделалось тихо. Мужик какой-то у стены хрюкнул в кулак. Валентина смотрела на Егорыча долго. И было в ее взгляде все сразу — и насмешка, и жалость, и еще что-то, отчего Егорычу вдруг стало совсем нехорошо.

— Егорыч, — сказала она мягко, как больному. — Яйца-то по дороге стухнут. Тыщу верст ехать. И сало.

— А-а, — сказал Егорыч. — Верно. Стухнут.

Он постоял еще. Завернул сало обратно.

— А деньгами? Деньгами-то можно?

— Деньгами, может, и можно. Только не отсюда. Тут, Егорыч, целая эта… организация нужна. Фонд. Не нашего с тобой умишка.

Вышел он с почты — и солнце такое яркое, и лужи после дождя, и воробьи в этих лужах купаются, брызги во все стороны. А на душе — камень. Не Африка его давила, нет. Что-то он такое почувствовал, чего раньше не знал: будто мир огромный, страшно огромный, и в нем беда, и он, Егорыч, эту беду видит — а рукой достать не может. Ни салом, ни медом, ни как.

Вечером сел он опять к телевизору.

А там — концерт. Пляшут, поют, платья блестят. И хохот в зале, будто и не было никаких детей с мухами на глазах. Егорыч смотрел, смотрел — и вдруг встал, подошел, да и выключил. Щелк. Экран схлопнулся в белую точку, точка растаяла.

— Ты чего? — обернулась Софья.

— Ничего, — сказал Егорыч. — Спать пора.

Он лежал в темноте и думал. Странная штука — этот телевизор. Показал он Егорычу весь мир, все показал, до самого дна морского. А чего с этим миром делать — не сказал. Показал и молчит. Как та почтарка Валентина: жалко тебя, дурака, а помочь нечем.

За окном мыкнула Зорька. Скрипнула где-то ставня.

«Ничего, — подумал Егорыч, засыпая и сам не зная, к чему это „ничего“. — Ничего. Оно ить как-нибудь…»

Звали его Василий Егорыч Князев. Было ему тридцать девять лет от роду. Он страсть как любил рыбу на дне морском, которая светится, детей чужих жалел до слез и до самой смерти не понял: отчего это, когда весь мир перед тобой на ладони, — а на ладони-то ничего и нету. Пусто.