Что перевозит паром в туман

Реку нельзя считать. Она сама тебя сосчитает.

Так говорил дед, а Захар Ильич Мокроусов все равно считал — привычка. Считал рейсы. Считал доски в настиле парома (сто девять, одна треснутая). Считал мешки, что по осени прибивало течением к его переправе — выше по ерику, в камышах, где вода стоячая и рыжая.

Астраханская дельта осенью — не земля и не вода, а что-то третье. Все тонет в тумане. Камыш в человеческий рост, протоки-ерики петляют так, что заблудится и местный, а над всем этим — сырость, запах тины, ила и чего-то еще, сладковатого, что бывалые узнают, а новичкам объяснять не хочется.

Паром через ерик у села Бирючья Коса Захар держал сорок лет. Ходил вслепую, на слух: днем по вешкам, ночью — по эху да по тому, как плещет о борт. Гати, тросы, ворот. Работа руками, голова свободна. А в свободной голове Захар пел. Тихо, себе под нос, старое:

«Что такое осень — это небо, плачущее небо под ногами…»

Пил он только чай, кирпичный, калмыцкий, с солью и молоком — так тут пьют, и Захар привык, любил за то, что горячий держится долго и в туман греет изнутри. Водку не брал в рот с тех пор, как схоронил своих; про это не будем.

Про смерть он говорил спокойно, по-речному. Река у него много кого забирала и много кого выносила. Утопленник для Захара был не ужас, а работа: багром подцепить, вытащить, участковому позвонить с почты. Дельта — она такая. То, что уходит под воду в Волгограде, всплывает у него. Полстраны, считай, через его камыши процеживается.

В ту осень зачастил к переправе тихий мужичок.

Невысокий, борода лопатой, глаза добрые, в руке — повод. Вел лошадь, запряженную в телегу, а в телеге — мешки. Большие, рогожные, тяжелые. Захар перевозил их через ерик, брал полтину, не спрашивал. Не его дело, что человек везет. Мало ли — рыба, соль, шерсть.

Странно было другое.

Туда мужичок ехал с полной телегой. А назад, через день-два, — порожняком. Мешков нет. И все нахваливал переправу:

— Хорошее у тебя место, хозяин. Тихое. Река все берет, ничего не отдает.

— Отдает, — качал головой Захар. — Осенью особо. Вон, наверху, в камышах, каждую неделю что-нибудь прибьет.

Мужичок при этих словах переставал улыбаться. Чуть-чуть. На секунду.

А потом стали прибиваться мешки.

Те самые. Рогожные. Захар их узнавал — по узлу, по бечевке. Он не развязывал. Первый раз — хотел. Подцепил багром, потянул шнурок, и оттуда пахнуло тем самым, сладковатым, и Захар шнурок отпустил. Толкнул мешок обратно на стрежень, пусть уходит. Река возьмет.

Река не взяла. Прибило снова. Ниже.

Дельта, она хитрая. Она возвращает то, что просят спрятать. Особенно если рядом сидит тот, кто спрятать хотел.

— Ты, я гляжу, приметливый, — сказал мужичок в тот вечер. Туман лег плотный, парома с середины ерика не видно было ни того берега, ни этого. Только вода да голос. — Мешки мои считаешь.

— Не считаю, — соврал Захар. — Река считает.

— Вот и плохо, что считаешь. — Голос из тумана стал ровным, будничным. Таким голосом хозяйка говорит курице «кыш». — Я, хозяин, лошадьми промышляю. Свожу людей с товаром, кто коня купить хочет. Приведу к себе — а обратно человек уже не идет. Мне так спокойнее. И товар при мне, и болтать некому. — Пауза. Плеск. — А ты вот болтать можешь.

Захар стоял у ворота, руки на рукояти. Багор — рядом, у борта. Туман глотал каждый звук; крикни он сейчас — камыш проглотит крик, как проглотил уже, видать, не один.

— Мешок мне помоги в реку столкнуть, — сказал мужичок ласково. Он уже стоял близко, Захар слышал его дыхание. — Последний. Тяжелый очень. Одному несподручно. Ты ж привычный к тяжелому, всю жизнь на вороте. Столкнем — и разойдемся. Ну?

Паром качнуло. Захар посмотрел вниз, в черную рыжую воду, где у самого борта покачивался в тумане очередной рогожный мешок. И понял, что мешок этот пустой.

Еще пустой.

— А для меня, стало быть, тоже приготовил, — сказал Захар. Тихо. По-речному спокойно.

— Река все берет, хозяин. Ты сам говорил. — В тумане блеснуло что-то — не нож, хуже, обычная конская супонь, ремень, каким лошадь запрягают, и каким, значит, не только лошадь. — Ничего не отдает.

Захар пел про себя, губами:

«…В лужах разлетаются птицы с облаками…»

И ухватился за багор.

Что было на пароме той ночью, в тумане, посреди ерика, не видел никто. Дельта видела. Дельта молчит.

Утром паром прибило к косе пустым. Ворот размотан, сто девять досок настила на месте, одна треснутая. Багор пропал. У борта, зацепившись бечевкой за уключину, покачивался рогожный мешок — большой, тяжелый, туго завязанный знакомым узлом.

Лошадь, ничья, бродила по берегу и щипала осоку.

Захара Ильича искать не стали — решили, старик оступился в туман, река взяла, дело обычное, дельта каждый год кого-нибудь берет. А мешок участковый развязывать не велел и приказал столкнуть обратно на стрежень.

Его столкнули. Течение подхватило, понесло, закружило в тумане — и, как всегда здесь бывает, через неделю прибило обратно. Ниже по ерику. К самой переправе.

Будто река кого-то ждала. И дождалась не того.