Четвертая дуэль, или Ужин, на который никто не хотел идти

Гасконец — это человек, который, едва добившись чего хотел, тотчас начинает скучать.

Д'Артаньян был гасконец до мозга костей. А потому, едва нашив на рукав галуны лейтенанта королевских мушкетеров — те самые галуны, ради которых пролил, страшно вымолвить, сколько чужой и сколько собственной крови, — он уселся у окна, поглядел на серый парижский дождь и затосковал.

— Планше! — крикнул он.

Планше явился. Он уже изрядно округлился на лейтенантских хлебах и теперь напоминал не столько слугу, сколько добропорядочного булочника, по ошибке нацепившего шпагу.

— Перо. Бумагу. Три письма. Нет, четыре — себе тоже напишу, для ровного счета.

— Кому письма, сударь?

— Друзьям, Планше. У человека, который скучает, остается одно лекарство — собрать вокруг себя тех, с кем он когда-то не успевал соскучиться.

И письма полетели: одно — в Пикардию, в имение господина дю Валлона; другое — в некий монастырь, настоятелю коего было велено передать его преподобию отцу д'Эрбле; третье — на юг, в Руссильон, где, как поговаривали, осел под чужим почти именем некий молчаливый дворянин.

Через две недели в кабачке «Сосновая шишка» сдвинули три стола.

Первым прибыл Портос.

Он не вошел — он вплыл, заполнив дверной проем целиком, так что свет с улицы померк. Камзол на нем сверкал золотым шитьем, перевязь — тоже, но при ближайшем рассмотрении д'Артаньян с нежностью отметил, что шитье на спине, как и встарь, заметно скромнее, чем спереди.

— Друг мой! — загремел Портос, и стекла дрогнули. — Я ехал бы быстрее, да проклятая подагра. И жена. Госпожа дю Валлон, изволите видеть, считает каждое су. Каждое! «Зачем вам, душенька, четвертая лошадь?» Четвертая лошадь! Спрашивается — как порядочному человеку без четвертой лошади?

— Решительно никак, — серьезно подтвердил д'Артаньян.

Вторым, неслышно, бочком, возник Арамис.

Сутана. Опущенные долу очи. Сложенные на животе руки. Само смирение — если б не выглядывал из рукава краешек надушенного письма, запечатанного, готов был поклясться д'Артаньян, отнюдь не монастырской печатью.

— Я ныне человек духовный, — кротко сообщил Арамис, присаживаясь. — Мирская суета мне чужда. Я заглянул на час — единственно из любви к ближнему.

— И к дальней, — ввернул Портос, кивая на рукав.

— Это, — холодно отвечал Арамис, — переписка богословского содержания.

— Видывал я такое богословие, — вздохнул Портос. — От него родятся крестники.

Последним, когда уже отчаялись, вошел Атос.

Он почти не переменился — разве что серебра в висках прибавилось да в лице еще прибыло того спокойного, ровного света, какой бывает у людей, которые однажды заглянули на самое дно и с тех пор уже ничего не боятся. Он обвел всех взглядом, и углы губ его чуть дрогнули — что у Атоса означало бурную радость.

— Вы постарели, д'Артаньян, — сказал он, садясь.

— А вы — нет, граф. Это даже невежливо.

И тут все пошло разом, через голову, как в прежние дни: и хохот Портоса, и тонкие колкости Арамиса, и сухие, меткие слова Атоса, и гасконская трескотня д'Артаньяна. Спорили о войне, о короле, о женщинах, о цене на сукно. Дважды Портос с Арамисом едва не схватились за эфесы — раз из-за того, чья родословная древнее, другой раз вовсе без причины, по старой памяти, — и оба раза Атос одним движением брови водворял мир.

— Господа, — сказал он наконец, и все притихли, ибо Атос говорил редко. — Нас по-прежнему четверо. Время не сумело отнять у нас то, чего не сумел отнять и кардинал. Стало быть, оно бессильно.

Он поднялся. Поднялись и они.

— Один за всех, — негромко произнес Атос.

— И все за одного! — рявкнули трое так, что хозяин за стойкой выронил салфетку, а кошка, дремавшая на бочонке, кубарем слетела под лавку.

Дождь за окном все шел. Но в «Сосновой шишке» — в этот вечер, по крайней мере — никто уже не скучал.

А скучать, между нами, д'Артаньян так больше и не выучился. Оно, пожалуй, и к лучшему: со скуки люди женятся, постригаются в монахи либо садятся писать мемуары — и неизвестно еще, что из трех хуже.