Человек с портфелем на сорок втором километре

На перегоне между Персиановкой и Каменоломнями я путевой обходчик. Ростовская область. Двенадцать лет — одна и та же дистанция, тридцать восемь километров рельсов, будка на разъезде, керосинка, старая «Спидола» на гвозде.

Работа нехитрая. Идешь и слушаешь. Хороший рельс поет ровно, больной — дребезжит, будто в нем что-то отвалилось. Костыли, накладки, стыки. Смотришь, чтобы путь дышал, но не расходился.

Люди думают, обходчик — это про поезда. Ничего подобного. Обходчик — это про то, что находят вдоль насыпи.

Я вам так скажу, без злобы, буднично, как оно и есть: за двенадцать лет я вытаскивал из-под колес всякое. Пьяных, которые прилегли на шпалы «на минуточку». Самоубийц — этих сразу видно, они ложатся аккуратно, будто спать. Одного грибника, что перебегал перед электричкой и не рассчитал. Я про это могу за ужином рассказывать, ложку не отложив. Жена, царствие ей, кривилась. А что делать — привыкаешь. Смерть на железке — она техническая. Скорость, масса, тормозной путь. Арифметика.

К живым в лесополосе я привык меньше.

Лесополоса тут особая. По обе стороны от полотна — акация, клен, кое-где дикая слива. Ее сажали еще при царе, от суховеев, чтобы снег держала. Днем — обычные кусты, ежевика, консервные банки, кострища. Осенью пахнет прелым листом и чуть — креозотом от шпал. Красиво даже. Тихо.

А ночью лесополоса — это стена. Черная, глухая, длиной в тридцать восемь километров. И ты идешь вдоль нее с лампой, и лампа берет метра три, не больше. Все, что дальше, — на слух.

Пью я на смене чай. Крепкий, почти чифир, с листом черной смородины — привычка от деда, он путейцем был под Батайском. Смородиновый лист дает запах дома, и когда стоишь на сорок втором километре в два часа ночи, этот запах — единственное, что тебя держит. Термос литровый, армейский, вмятина на боку. Хлеб, сало, соль в спичечном коробке. Больше ничего и не надо.

Человека с портфелем я в первый раз увидел в сентябре.

Стоял у самого края посадки, на сорок втором. Приличный. В плаще, в очках — толстые, роговые, поблескивают. В руке портфель, обычный, какие у бухгалтеров. И улыбается мне так, будто мы сто лет знакомы.

— Добрый вечер. Не подскажете, электричка на Ростов еще будет?

Была последняя в 23:40, я так и сказал. Он покивал, поблагодарил очень вежливо и пошел в сторону станции. Обычный дядька. Мало ли, отстал.

Второй раз — через неделю. Опять сорок второй. Опять к ночи.

Вот тут у меня под ребрами и завелось. Не страх еще — так, холодок, как будто проглотил льдинку и она не тает.

Потому что на сорок втором километре нечего делать. Ни села, ни дороги, ни платформы. Глухой перегон, лесополоса гуще всего. Люди туда не ходят. А он — стоит.

— Грибы нынче идут, — сказал он в тот раз, кивая в темноту за акации. — Там, за посадкой, поляна. Опята стеной. Хотите, покажу?

Портфель он держал у ноги. И я, дурак, подумал: какие грибы ночью, с портфелем?

— Спасибо, — говорю. — Мне путь обходить.

Он опять покивал. И улыбнулся. У него улыбка была неправильная — губы двигаются, а глаза за очками стоячие, как у сома.

Осенью того года у нас на линии стали пропадать люди.

Сначала слухи. Баба Валя со станции трещала, что с Персиановки девчонка не вернулась, поехала в город и все. Потом — что нашли кого-то в лесополосе под Донлесхозом. Милиция ездила по перегону на дрезине, ходили с собаками. Меня расспрашивали: не видал ли чужих. Я сказал про человека с портфелем. Записали. Пожали плечами. Мало ли, гражданин грибы собирает.

А я после того разговора завел привычку — на сорок втором ускорять шаг. И «Спидолу» брал с собой, включал тихонько, для компании.

В ту ночь по радио как раз крутили Цоя.

«Электричка везет меня туда, куда я не хочу», — пел он сквозь треск и помехи. — «Электричка везет меня туда, куда я не хочу».

Смешно вышло. Я стоял на насыпи, а мимо, погромыхивая, уходила в темноту последняя электричка на Ростов, красные огни таяли в лесополосе, и Цой пел про то же самое. Куда я не хочу.

Я выключил приемник. Не понравилось.

И вот тогда я ее услышал.

Женщину.

Где-то за акациями, слева, метрах в тридцати, — не крик, нет. Тихо. Будто кто-то говорит быстро-быстро и упрашивает. И мужской голос — ровный, вежливый, тот самый. Я его сразу узнал.

Стоп.

Я стоял на шпалах и не мог тронуться с места. Лампа в руке. Термос за плечом. Тридцать метров черной стены — и за ней два голоса.

Вы поймите. Обходчик — не милиционер. У меня из оружия — путевой ключ да лампа. И двенадцать лет привычки не лезть в чужое.

Но женщина сказала: «Не надо. Пожалуйста, не надо».

И я пошел в посадку.

Ветки хлестали по лицу. Лампа прыгала. «Кто здесь?!» — заорал я, и голос у меня сорвался, как у пацана. — «Стоять! Милиция!» Соврал, конечно. Милиции у меня было — я один да путевой ключ в кулаке.

За кустами — прогалина. И на ней двое. Женщина, молодая, платок сбился, лицо белое. И он. Плащ, очки. Портфель раскрыт на земле, и в нем — я один миг увидел, при свете лампы, — что-то блеснуло. Длинное. Не буду говорить, что. Вы сами достроите.

Он выпрямился. Спокойно так. Обернулся ко мне, и очки его поймали свет лампы — два белых кружка вместо глаз.

— Товарищ путеец, — сказал он ласково, — вы не то подумали. Мы просто беседуем.

Женщина рванулась ко мне, споткнулась, вцепилась в рукав. Она вся дрожала — не как от холода, а как провод под током.

— Идем, — сказал я ей. — Идем отсюда. Быстро.

Мы пятились к насыпи, а он не двигался. Стоял на прогалине, наклонялся, не спеша складывал что-то обратно в портфель. И говорил нам вслед, тихо, вежливо, без всякой злости:

— Зря вы так. Я ведь по-хорошему хотел. Грибы показать.

Мы почти бежали по шпалам до самого разъезда. Я запер ее в будке, сунул термос с чаем, руки у нее тряслись, чай плескался. Позвонил дежурному по станции, тот — в отделение. Приехали под утро.

Лесополосу прочесали. Пусто. Ни человека, ни портфеля. Только на прогалине — примятая трава да окурок «Беломора».

Ее звали Люба, ехала из Персиановки к тетке, отстала от электрички, а он подошел на платформе, вежливый такой, в очках, сказал, что тропка через посадку короче.

Его так и не поймали. Тогда — не поймали. Еще года не хватало до того, как на весь Ростов загремело про лесополосу, про то, сколько их там было. Про человека, что подсаживался на станциях, в очках, с портфелем, всегда такой обходительный, всегда предлагал — то грибы, то короткую дорогу.

Я на пенсии давно. Живу в Каменоломнях, сад, внуки. Но иногда снится.

Снится сорок второй километр. Черная стена акаций. И где-то за ней — вежливый голос, который спрашивает, не хочу ли я посмотреть, где грибы идут стеной.

И знаете, что страшнее всего?

Что в ту ночь, если б не Цой по «Спидоле», если б я не выключил приемник и не встал послушать, — я бы прошел мимо. Прошел бы свои тридцать восемь километров, попил чаю со смородиновым листом и наутро, как обычно, стал бы искать вдоль насыпи то, что находят обходчики.

Только на этот раз — уже ее.