Чайная банка председателя

Деньги на новый насос собирали три года. По триста рублей с участка, с руганью, с обидами, с «а Кузьмины опять не сдали». Набралось сорок две тысячи. И лежали они в жестяной банке из-под грузинского чая — той самой, коричневой, с золотым чайным кустом, каких у нас на дачах по три штуки в каждом серванте.

Банку хранил председатель. Аркадий Наумович. Человек серьезный до зубной боли.

В то воскресенье собрание вышло долгим. Спорили про воду, про мостик через канаву, про то, кто повадился рвать чужую малину (все смотрели на Гену, Гена смотрел в небо). Потом, как водится, пили чай на веранде у председателя. Пряники, варенье трех сортов, разговоры. Банка с деньгами стояла тут же, на комоде, между будильником и фарфоровой пастушкой.

А когда расходились — председатель полез пересчитать. Для порядку.

Банка была пустая.

То есть совсем. Ни купюрки. Только на дне — Зинаида Петровна потом это отметила, память профессиональная — прилипло несколько мелких семечек. Вроде помидорных.

Что тут началось, описывать не буду. Скажу только, что фарфоровая пастушка от криков чуть не сверзилась с комода, а Аркадий Наумович стал цвета той самой вареной свеклы, которую жена его подавала к селедке.

— Милицию! — кричала Клавдия Егоровна. — То есть полицию! Пусть едут!

— Пока они с города доедут, вор три раза в Турцию слетает, — резонно заметил Гена.

Вот тут все и вспомнили про Зинаиду Петровну. Тридцать один год за главной книгой мясокомбината. Ревизии переживала, как другие переживают весну. Если кто и найдет сорок две тысячи, то она.

— Зина, — сказал председатель почти нежно, чего за ним отродясь не водилось. — Выручай.

Зинаида Петровна поставила чашку. Поясница ныла на завтрашний дождь. Но внутри уже щелкнуло — сухо, деловито, как костяшка на счетах.

— Так, — сказала она. — Никто не расходится. И, Аркадий, убери руки от банки, ты уже ее всю облапал.

Первым делом — кто был на веранде. Считала по головам, загибая пальцы. Она сама, председатель с женой, Клавдия Егоровна с сестрой, Гена, новенький Стас из шестнадцатого участка и Валентина — та, что рассадой торгует у ворот.

Семеро.

Вторым делом — окна и двери. Веранда одна, выход один, через дом. Через окно не вылезешь — там у председателя сетка от комаров прибита намертво, гвоздик к гвоздику, он ею гордится больше, чем внуком.

Значит, деньги ушли на ногах. В кармане, в сумке, за пазухой.

Сорок две тысячи, если пятитысячными — тонкая пачка. Но их собирали три года, мелочью, сотнями, мятыми полтинниками. Такое в карман не спрячешь. Такое — в пакет.

Пакетов ни у кого не было. Зинаида Петровна проверила: сумочки, авоськи, Генин рюкзак с термосом. Пусто.

Вот тут-то все и уставились на Стаса.

Новенький. Приехал по весне, купил заброшенный шестнадцатый, ездит на черном джипе, здоровается сквозь зубы. Малину, между прочим, тоже мог рвать — участок рядом. И вообще: город, деньги, глаза бегают.

— Он! — выдохнула Клавдия Егоровна с наслаждением. — Как есть он. Городской.

Стас побледнел.

— Да вы что, бабушки. Мне ваши сорок тысяч — это я на бензин за месяц…

— А чего тогда бледный?

— А того, что вы меня сейчас вилами тыкать начнете!

Зинаида Петровна подняла руку. В цеху этот жест знали все: замолчали даже те, кто орал.

— Стас, покажи карманы. По-хорошему.

Показал. Ключи, телефон, пятьсот рублей одной бумажкой и жеваный чек из «Пятерочки». Ни пачки, ни пакета, ни семечка. И джип его, между прочим, все собрание простоял у ворот на виду — мимо сторожа не проедешь, дед Матвей там как приклеенный.

Ложный след, вздохнула про себя Зинаида Петровна. Самый удобный вор — это всегда чужой. Только чужой в этот раз был ни при чем.

— Не он, — сказала она вслух. — Опустите вилы. Стас, извини за коллектив.

И стала думать.

Думала она, как привыкла — от бумажки. Точнее, от банки. Пустая банка стояла на комоде и смотрела на нее золотым чайным кустом. Слишком чистая. Слишком целая. Три года по ней шарили руками, а она — как из магазина. Ни вмятинки на боку, ни этого коричневого налета внутри, который бывает от старого чая.

Зинаида Петровна взяла банку. Понюхала. И чуть не чихнула.

Пахло не чаем. Пахло — землей. Сухой землей и чем-то еще, аптечным. Пылью семян.

А на дне — те самые семечки. Помидорные. Прилипли, будто тут раньше что-то другое лежало.

Вот оно, костяшка щелкнула так, что поясница отозвалась.

Никто ничего не выносил. Потому что выносить было нечего. Банку с деньгами просто-напросто подменили. Тихо, за спинами, во время самого гвалта — поставили на комод другую, точно такую же, пустую. А полную унесли еще раньше, буднично, у всех на глазах. Потому что у нас на «Ранете» такая банка не улика. Такая банка — тара. В ней держат гвозди, пуговицы, а у некоторых — семена.

Зинаида Петровна медленно повернулась.

— Валя, — сказала она ласково. — А ты чего раньше всех засобиралась? Рассаду, говоришь, полить?

Валентина, рассадница, стояла у двери с двумя сумками. Сумки Зинаида Петровна уже осматривала — и правда, пусто, только пучки помидорной рассады, обернутые газеткой, да коробок с семенами.

Коробок.

Точно такой же. Коричневый. С золотым кустом. Только этот — законно набитый пакетиками: «Бычье сердце», «Де Барао», «Санька».

— У тебя таких банок, Валь, полсарая, — сказала Зинаида Петровна. — Ты в них семена сортируешь, весь рынок знает. И принесла ты сегодня свою — вот эту. А ушла бы с председательской. Никто и не различил бы. Кроме одного.

Она перевернула пустую банку с комода. На донышке — прилипшие помидорные семечки. И тот же аптечный, земляной дух.

— В этой банке деньги не лежали, Валя. В ней лежали твои семена. Ты их пересыпала, а несколько прилипло. А настоящую, с деньгами, ты уже в свою сумку с рассадой сунула — под газетку, под корешки. Я в сумку заглянула, а рукой не пошарила. Постеснялась землю трогать. Дура старая.

На веранде стало так тихо, что слышно было, как в чайнике остывает вода.

Валентина села. Прямо где стояла, на порог. И заплакала — некрасиво, по-бабьи, размазывая по щекам.

— Отдать хотела, — выговорила она наконец. — Ей-богу, хотела. Витька мой кредит взял на машину, а его с работы… Приставы ходят. Я думала — займу из кассы, а осенью с рассады выручу, положу обратно, никто и не заметит. Тендер бы этот на насос сама выиграла, отдала бы вдвойне…

— Тендер, — проворчал Гена. — На «Ранете». Слыхали?

Банку вытряхнули над столом. Сорок две тысячи — мятые сотни, полтинники, три года чужого терпения — легли между пряниками и вареньем. Пересчитали дважды. Все до рубля.

Милицию, то есть полицию, вызывать не стали. Постановили на месте, большинством: Валентине рассаду в этом сезоне продавать в пользу товарищества, на тот самый насос, а Витьке — приехать и лично покрасить общий забор, оба пролета, за свой кредит перед совестью.

Аркадий Наумович жал Зинаиде Петровне руку долго и влажно.

— Зина, ты золото. Тебе бы в органы.

— Была я в органах, — сказала Зинаида Петровна, растирая поясницу. — В финансовых. Там воры и похитрее твоей Вали.

Домой она шла через темнеющий поселок. Пахло сырой картофельной ботвой, дымом от чьей-то печки и близким дождем. У сторожки дед Матвей поил из блюдца рыжего кота — того самого, что весь вечер терся под столом на веранде и, между прочим, единственный видел все с самого начала. Но кот, как известно, свидетель ненадежный.

А банку из-под чая председатель на следующий день отнес на чердак. От греха. Деньги теперь держат в жестяной коробке из-под печенья.

В такой, правда, у Валентины лежат луковицы гладиолусов.

Но это, как говорится, уже совсем другое собрание.