Будильник, или Как Тимоха Свищев солнцу указ давал

Тимоху Свищева в Верхних Кочках держали не за дурака. За дурака — это обидно и неверно. Держали его за человека с заковыкой.

А заковыка и дурь — вещи, братцы, разные. Дурак сболтнет и забудет. А человек с заковыкой будет свою мыслишку обхаживать, ночей не спать, прикидывать и так и эдак — покуда вся деревня из-за нее на дыбы не встанет.

И вот завелась у Тимохи мысль.

Будто солнце по утрам встает не само. А потому встает, что его петух будит.

Петух у Тимохи и вправду был — загляденье. Красный, грудь колесом, на ногах шпоры, а хвост отливал зеленым, как бензин в луже. Голосина — на три двора хватало. Звали петуха Будильник. И не за красоту звали — за дело.

— Ты пойми, — толковал Тимоха мужикам на крыльце сельпо, обстоятельно, вроде и не спеша, а у самого уж глаза загорелись, как у кота на сметану. — Кажное божье утро одно и то же. Он — «ку-ка-ре-ку». И следом — свет. Не наоборот, заметь. Он первый. Я сорок лет гляжу.

Мужики посмеивались. Кто в кисет, кто в воротник. Дело привычное: у Тимохи что ни неделя — то открытие.

А Степан Луков не посмеялся.

Степан в деревне ходил в грамотных: у него дома радио на батарейках и брошюрка тонкая — «Есть ли жизнь на Марсе», двенадцать копеек. Он ту брошюрку прочел дважды и с тех пор глядел на людей сверху, будто с самого Марса и глядел.

— Темный ты человек, Тимофей Иваныч, — сказал Степан и сплюнул шелуху. — Земля вокруг себя вертится. Оттого и утро. Это, между прочим, в школе проходят. В четвертом классе.

— Проходят, — согласился Тимоха тихо-мирно. — Только я, Степа, ту землю, чтоб она вертелась, ни разу глазами не видал. Стою на ней — она стоит. И я стою. А петух — вот он, орет кажное утро. Что вижу — про то и толкую.

Вот тут-то у Степана внутри что-то и дернулось, как рыба на крючке. Обидно стало за науку.

— Спорим?

— Давай, — обрадовался Тимоха. Он спорить любил больше, чем выигрывать.

Условие придумали такое. Запереть Будильника с вечера в погреб. Под перевернутую кадушку, чтоб ни щелочки, ни зги — чтоб он там, дурак пернатый, ни рассвета не углядел, ни голоса не подал. А поутру поглядеть: встанет солнце без петушиного разрешения — с Тимохи бутылка. Не встанет, останется темень — с Степана.

«Московская», два рубля восемьдесят семь. Ударили по рукам. Свидетелем — все сельпо, продавщица Зина и кот на мешках с сахаром.

К утру деревня не спала.

Шутка ли — такое. Одни держали за Тимоху, больше из озорства да из любви к нему, к чудику. Другие — за науку, за Степана, за радио и за четвертый класс. Бабка Секлетинья и вовсе перекрестилась: не к добру, говорит, петуха в землю сажать, петух — птица утренняя, ее обижать грех.

Потемну потянулись к Тимохиному двору. С фонарем «летучая мышь». Кто в тулупе поверх исподнего, кто платок на платок намотал. Дед Спиридон табуретку припер — сидеть удобнее наблюдать за наукой. Расселись у погреба полукругом, как в клубе перед кином.

Ждут.

Будильник в кадушке помалкивал. Обиделся, видать.

И вот засерело на востоке. Небо тяжелое, ватное, все в облаке — с вечера натянуло с болота сырость, морось повисла в воздухе, ни туда ни сюда. Серо. Мокро. И — ни солнца тебе, ни лучика, ни намека. Одна муть.

— Ну? — говорит Степан и на небо кивает победно. — Светает же. Без твоего петуха. Гони бутылку.

— Погоди ты, — Тимоха ладонь поднял. — Где солнце-то?

Степан задрал бороду. Поглядел. Пожевал губами.

Нету солнца. Серятина.

И тут из-под земли, из кадушки, глухо, будто из бочки, — «ку-ка... ре... ку-у». Придушенно так, вполсилы, но кукарекнул. Достал-таки Будильник. Через доски, через кадушку, через всю холодную землю.

Бабы ахнули.

— Слыхали? — Тимоха аж просветлел весь. — Слыхали, православные? В темноте, в земле — а голос подал! Долг свой знает. Только слабо подал, приглушенно — оттого и солнце нынче слабое, вполнакала. Стесняется за тучу выйти. А ты говоришь — вертится.

— Да за облаком оно! — взвился Степан. — Там оно, за тучей! Всякому дураку ясно!

— А ты его видишь?

— Не вижу, потому — облако!

— Во-от, — Тимоха палец кверху. — Не видишь. Стало быть, нету. Уговор был какой? Встанет — плати. А оно где? Ты мне пальцем ткни. Ну?

Степан ткнул пальцем в серую вату. И понял, что тычет в пустое место.

Захохотала деревня. До слез, до колик. Дед Спиридон с табуретки чуть не сполз.

Бутылку Степан принес. Куда денешься — при свидетелях уговор. Принес, поставил, а сам сел на завалинку темный, как та туча, и молчит. Науку жалко.

Выпили миром, за Будильника. Петуха из погреба вынули, обогрели, зерна дали — герой все ж таки.

А солнце к обеду вылезло. Как ни в чем не бывало.

Только с того дня приметили за Степаном чудную привычку. Как утро — он к окошку. Отдернет занавеску, глянет на небо. Не то чтоб верил он теперь в петуха, боже упаси, человек грамотный. А так.

На всякий случай.