Браслет, или Как я сам у себя в надзиратели нанялся

Вот говорят: движение — жизнь. Врут, братцы мои. Движение — это когда железная резинка на руке гоняет тебя, шестидесяти четырех лет от роду, кругами вокруг обеденного стола в полночь, а ты боишься не выполнить норму. Перед кем норму? Перед начальством? Перед фабрикой? Нет. Перед часами. За четыре тысячи двести рублей.

Подарила мне эту штуку дочь. Прибегает на именины, вся сияет, вручает коробочку.

— Папа, — говорит, — это браслет. Умный. Он шаги считает, пульс, сон. За здоровьем следит.

Ну, спасибо. Значит, сам я за здоровьем шестьдесят четыре года кое-как следил, а теперь резинка будет следить. Надел. Легонький, черненький, мигает зеленым, как светофор в кармане.

Первый день ходил — ничего. А на второй он мне и говорит. То есть не говорит, конечно, откуда у него голос; а высвечивает: «Вы прошли 1200 шагов. До цели 8800». Цель, извольте видеть. Десять тысяч. Кто ее назначил, эту цель, — неизвестно. Само установилось. И вот это «до цели 8800» мне так под ребра и кольнуло. Будто я казенное недоработал.

Стал ходить.

Хожу до почты — а почта мне и не нужна. Хожу до «Пятерочки» за одним кефиром, потом обратно, потом вспоминаю, что хлеба забыл, — и снова туда. Жена, Зинаида Павловна, смотрит на меня как на больного.

— Гриша, — говорит, — ты седьмой раз за молоком. У нас холодильник ломится.

— Не понимаешь ты, Зина, — отвечаю ей с достоинством. — У меня цель.

А во дворе-то, братцы мои, во дворе самое и началось. Потому как выхожу я на лавочку, а там сосед мой, Сизов, из тридцать восьмой квартиры, тоже с браслетом. И тоже, стало быть, при цели. Мужчина солидный, бывший завскладом, брюхо на пуговицах трещит. Сидим, дышим воздухом.

— У тебя сколько нынче? — спрашивает Сизов будто невзначай.

— Семь тысяч, — говорю. И вру. Пять с половиной.

— А у меня одиннадцать, — говорит Сизов. И рукав задирает, показывает. Одиннадцать тысяч триста сорок. Гад.

И так мне это, доложу вам, самолюбие обожгло, что я аж вспотел на лавочке. Как это так? Он, с брюхом своим, — одиннадцать, а я, поджарый ветеран трудового фронта, — пять с половиной? Непорядок.

Пошел домой. Хожу. По коридору хожу — от вешалки до кухни, восемнадцать шагов. Туда-сюда, туда-сюда. Зинаида уж и телевизор смотреть перестала — на меня смотрит.

— Ты, — говорит, — как маятник. Голова кружится.

А я хожу. И ночью встал, и хожу вокруг стола, в тапках, в темноте, чтоб норму догнать. Восемь тысяч. Девять. Кот и тот из-под дивана вылез, глядит: спятил хозяин.

И вот тут, братцы мои, приезжает внук. Мишка, шестнадцать лет, весь в наушниках, палец из телефона не вынимает. Смотрит на меня — я как раз двадцатый круг вокруг стола наматываю — и говорит спокойно так:

— Дед, ты чего мучаешься? Тряси рукой.

— Как — тряси?

— А вот так. Он же по руке считает, по тряске. Сиди на диване да тряси. Он думает — ты идешь.

Сел я на диван. Затряс. Мать честная — идет счетчик! Тысяча, две, три! Сижу, борщ ем, а под столом рукой трясу — и шагаю, шагаю, шагаю. Обманул машину. Сам себя надзирателем нанял — и сам же от него сбежал, за один вечер. Хитрость, братцы, великое дело.

К утру у меня было двадцать восемь тысяч.

Выхожу во двор гордый, как гусь. Сел на лавку рядом с Сизовым, рукав закатал будто нечаянно.

— А у меня двадцать восемь, — говорю.

Сизов аж поперхнулся семечкой.

— Врешь!

— На, гляди.

Поглядел. Побледнел. И, вижу, тоже руку под лавку сунул, трясти начал. Ну, думаю, попался, голубчик. Сидим двое, воздухом дышим, а под лавкой оба руками дергаем, как припадочные. Со стороны — не приведи господь.

А тут дочь звонит. По видео.

— Папа! — кричит, и радость такая. — Ты у меня чемпион! Ты в приложении первый по всему дому! Тут рейтинг общий, все соседи видят, я всем показала! Двадцать восемь тысяч шагов, а по карте — ты весь день на лавочке во дворе просидел! Как это, а?

И тишина.

Потому как весь дом, братцы мои, весь наш домовой чат теперь знал: заслуженный человек, Григорий Ильич, целый день не сходя с лавки протопал двадцать восемь тысяч шагов. Стало быть, врет резинка. Или врет человек.

Браслет я снял. Лежит в ящике, мигает зеленым в темноте, никого не гоняет. А хожу я теперь просто так — за кефиром. Один раз. И, доложу вам, до цели куда как приятнее не доходить, когда цели этой нету вовсе.