讽刺小说 11月20日 10:08

Брандспойт, или Как Прохор Зыбин весь двор до блеска домыл

Мойку высокого давления Прохор Зыбин заказал на маркетплейсе. Четыре тысячи девятьсот, да доставка в пункт выдачи бесплатно — и то радость. Жене сказал: машину мыть буду, «Ладу» свою. Соврал. То есть не то чтоб совсем соврал — машину он и вправду думал сполоснуть, между делом. Но в голове у Прохора ворочалось другое, большое, круглое, как солнце. Чистота.

Чистоту Прохор любил давно и как-то болезненно, с перебором. Иной человек проживет весь век в ровной, уютной замурзанности — пыль на телевизоре, развод на зеркале, — и доволен, как воробей в луже. А Прохора от разводов корежило. Увидит на подоконнике полосу — и день насмарку, стоит над ней, сопит, трет рукавом, бормочет что-то темное. Жена Нина Савельевна за тридцать лет к этому привыкла, как привыкают к радикулиту: болит, а куда денешься.

И вот — коробка.

Прохор распаковывал ее на кухне, стоя на коленях, торжественно, будто мощи выкладывал. Шланг. Пистолет с курком. Насадки — целых пять штук, одна с крутящейся струей, «турбо». Инструкция на восьми языках, из которых Прохор признавал один, да и тот через раз. Он собрал агрегат, подключил к крану на балконе, нажал курок — и струя с визгом ударила в стену дома напротив, сбив с карниза голубя и клок старой побелки.

— Сила, — сказал Прохор уважительно. И понял, что жить по-старому больше не сможет.

Начал он, как положено, с машины. Своя «Лада» заблестела так, что соседка с четвертого, выйдя за хлебом, аж приостановилась. «Прям новая», — сказала. Прохор ничего не ответил, только повел плечом — дескать, пустяки, не то еще будет. А внутри у него что-то запело.

К вечеру он помыл лавочку. Наутро — качели и грибок в песочнице. Струя сдирала многолетнюю коросту, как шкурку с вареной картошки, и из-под нее вылезали забытые цвета: лавочка оказалась не серая, а голубая, грибок — красный в белый горошек. Двор смотрел и ахал. В домовом чате появилось сообщение от старшей по подъезду: «Прохор Иваныч, золотой вы человек! Может, и мусорные баки ополоснете?» Шестнадцать лайков. Прохор ополоснул баки.

Славу свою он нес строго, без улыбки. Ходил по двору, как инспектор, прищуривался на стены, на бордюры, на асфальт. Грязь он теперь видел везде и всюду, грязь его звала. Он был ей — враг, а она ему — смысл.

Один только Кузьмич не радовался.

Кузьмич сидел на отмытой лавочке с утра до вечера, как сторож при чистоте, и философствовал. Был он из тех стариков, которым дай зацепку — и пойдет разматывать до самых основ бытия.

— Ты, Проша, вот что мне скажи, — говорил он, щурясь на мокрый блестящий асфальт. — Ты зачем все это?

— Как зачем. Чтоб чисто.

— А чисто — зачем?

Прохор от такого вопроса даже курок отпустил.

— Как зачем! Чисто — оно и есть чисто. Приятно.

— Кому приятно? — Кузьмич поднимал палец. — Грязь, она природная. Она от земли. Ты ее смыл, а завтра дождь — и все по новой. Ты, стало быть, против дождя воюешь. А дождь, Проша, тебя старше. И меня. И дома этого.

— Дурак ты, Кузьмич, хоть и старый, — сердился Прохор. — По-твоему, и не мойся вовсе? В грязи сиди?

— А я, может, и в грязи, зато в своей, — отвечал Кузьмич с достоинством. — А ты в чужой блестишь.

Спорили они так каждый день, с азартом, до хрипоты, и обоим было хорошо. Спор этот был им дороже всякой чистоты.

А кончилось все в субботу.

В субботу Прохор добрался до последнего непокоренного куска двора — до асфальтовой площадки у третьего подъезда. Площадка была в пятнах, в засохшей жвачке, в чем-то еще — и Прохор ударил по ней турбо-насадкой во всю мочь. Струя грызла асфальт с рычанием. Пятна отступали. Жвачка сдавалась. Грязь уходила клочьями, и из-под нее проступал чистый серый камень — голый, ровный, стерильный, как в операционной.

И вот тут за спиной у Прохора кто-то заплакал.

Он обернулся. Стояла девчонка лет шести, Леночка с первого, и держала в кулаке пучок разноцветных мелков. А на асфальте, там, где Прохор только что навел красоту, еще час назад были нарисованы классики. И солнце с лучами-палочками. И кошка с усами в полщеки. Все это Леночка рисовала вчера весь вечер, высунув язык. А теперь был голый, чистый, правильный серый камень.

— Дяденька все помыл, — сказала Леночка и зашмыгала.

Прохор стоял с брандспойтом наперевес. Двор молчал. Струя капала.

— Вот то-то и оно, — сказал Кузьмич негромко, но весь двор услышал. — Отмыл-отмыл, да единственное живое и отмыл.

Прохор положил пистолет. Тихо так, будто сдавался. Постоял. Потом присел на корточки — колени хрустнули — взял у Леночки красный мелок и, сопя точно так же, как она вчера, начал на мокром еще асфальте выводить кошку. Кошка выходила кривая, пучеглазая, с усами в разные стороны — руки у Прохора были под шланг заточены, не под мелок. Но Леночка смотрела и больше не плакала.

К вечеру во дворе было грязно, мелко и весело. А мойку Прохор убрал на антресоль — до машины. Машину-то мыть и правда надо, между делом.

1x
加载评论中...
Loading related items...

"一个词接一个词接一个词就是力量。" — 玛格丽特·阿特伍德