Бочки на Терском берегу

Море честнее людей. Люди говорят одно, а думают другое; море не думает вовсе — оно просто есть, огромное, ровное, и берет свое, когда захочет. Игнат Соловьев понял это в первую же зимовку и с тех пор перестал бояться моря. Людей — да. Моря — нет.

Маяк стоял на Терском берегу, там, где Мурманская область спускается к Белому морю каменными лбами, и деревни лепятся к воде, как ракушки, — Кашкаранцы, Оленица, Кузомень с ее живыми, ползущими песками. До ближайшей — сорок верст по грунтовке, которую зимой закрывает, а летом развозит. Игнат жил один. Так было заведено, и так ему нравилось.

Он вел журнал. Аккуратным почерком, чернильной ручкой — шариковых не любил, они предавали на морозе. Записывал погоду, режим фонаря, приливы. Порядок был его религией. Каждая вещь на маяке имела свое место, и когда что-то стояло не там, у Игната под ребрами заводился мерзкий холодок, и он не мог уснуть, пока не поставит на место.

Поэтому бочки его мучили.

Одиннадцать штук. Железные, старые, немецкой, что ли, работы — клепаные, тяжеленные, в дальнем углу сарая под драным брезентом. Достались от прежнего смотрителя, того самого, что проработал здесь чуть не тридцать лет и однажды просто не вернулся из Кузомени. Ушел за хлебом да за керосином — и все. Море не при чем: тем летом штормов не было. Списали на сердце. Тело так и не нашли — а кто в тех песках кого находил.

Бочки пахли спиртом. Резко, до слез, до першения. И чем-то еще — под спиртом, глубоко, — таким сладким, тяжелым, что Игнат каждый раз пятился и захлопывал дверь сарая, и потом еще долго отмывал руки, хотя ничего не трогал.

Он собирался их вывезти. Все собирался. Но каждый раз находилась причина: то прилив, то фонарь, то просто — не сегодня.

В ту ночь по берегу шел туман. Он приходит с воды сплошной серой стеной, гасит сначала дальний берег, потом ближние камни, потом — само море, и остаешься ты один на башне, и внизу нет ничего, кроме молока. Игнат зажег фонарь, спустился в свою комнатушку, поставил чайник. Кот, приблудившийся еще осенью, сидел на подоконнике и смотрел не на Игната — за окно, в туман, в одну точку, и шерсть на загривке у него стояла.

Игнат завел патефон. Да, патефон — он привез его с материка, единственная роскошь; электричество здесь берегли для фонаря. Поставил пластинку — «Наутилус». Хрип, шипение, и сквозь них — голос: «Я хочу быть с тобой, я так хочу быть с тобой». Игнат прикрыл глаза. «Я хочу быть с тобой, и я буду с тобой».

В дверь сарая стукнуло.

Раз. Изнутри.

Игнат открыл глаза. Кот исчез с подоконника — просто не стало кота, как не было.

Стукнуло снова. Гулко, по железу. Так стучит не ветер. Ветер шелестит, скребет, воет — а это был удар. Костяшкой. Изнутри одной из бочек.

Он взял фонарь и пошел. Ноги были чужие, но он пошел — порядок требовал, а порядок был сильнее страха. Туман облепил лицо мокрой тряпкой. Дверь сарая была приоткрыта. Он ее закрывал. Он всегда ее закрывал.

Внутри пахло спиртом так, что перехватило дыхание. И той, сладкой глубиной. Одиннадцать бочек стояли под брезентом, как стояли. Но брезент теперь был сдвинут с крайней. И крышка на ней — та, что он видел наглухо закатанной, — лежала рядом. На полу.

Бочка была открыта.

И пуста.

За спиной, там, где туман, где раньше был мир, что-то сдвинулось. Медленно. Мокро. С той обстоятельностью, с какой двигается человек, у которого много времени и одна-единственная цель. Пахнуло спиртом — свежо, близко, у самого затылка, будто дохнули.

Игнат не обернулся. Он смотрел на десять оставшихся бочек и вдруг понял — с тем спокойным, тошнотворным ясным светом, что приходит слишком поздно, — почему их было именно одиннадцать. И почему прежний смотритель проработал тут тридцать лет. И зачем этому берегу нужен человек, который любит порядок, тишину и не задает вопросов.

Патефон в доме допевал сквозь туман: «...и я буду с тобой».

Маяк наверху ровно, терпеливо, вечно поворачивал свой луч — освещая море, туман и того, кто наконец-то вернулся домой за двенадцатой бочкой.