Благоразумный Лещ
经典作品的创意续写
这是受Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин的《Сказки (Премудрый пискарь и другие)》启发的艺术幻想。如果作者决定延续故事,情节会如何发展?
原文摘录
Жил-был пискарь. И отец и мать у него были умные; помаленьку да полегоньку аридовы веки в реке прожили и ни в уху, ни к щуке в хайло не попали. И сыну то же заказали. «Смотри, сынок, — говорил старый пискарь, умирая, — коли хочешь жизнью жуировать, так гляди в оба!»
续写
Жил-был Лещ, и был он рыба обстоятельная. Не то чтобы умный — умных в реке не любят, — а именно что благоразумный: такой, который прежде чем плавник шевельнуть, подумает, как бы этим плавником кого не задеть, и не выйдет ли ему за то неприятности.
Отец его, тоже Лещ, помер в ухе. И дед в ухе. И прадед, сказывают, в ухе же, только в постной, монастырской. Оттого-то наш Лещ с самой икринки затвердил себе правило: живи тихо, не высовывайся, и будешь цел.
И жил.
Река, в которой он жил, была устроена, как и всякая река на Руси: наверху щука, пониже окунь, а в самом низу, в иле, — те, об ком и говорить-то неловко, пискари да мелочь, которая дрожит и за дрожание свое почитает себя благополучной. Щука была особа чиновная. Она не то чтобы ела — она блюла порядок. А что при блюдении порядка ей иной раз в рот что попадало, так это уж, извините, издержки должности. Без издержек никакой порядок не стоит.
Лещ щуку уважал. Горячо, искренне, до самозабвения. Встретит, бывало, — и сейчас бочком, бочком, и хвостиком вильнет почтительно: вы, дескать, Щука Щуковна, наше солнышко, наша заступница, без вас бы нам, лещам, и воды не видать. А про себя думал: только бы не съела. Только бы мимо. И думал это с таким умилением, что со стороны и впрямь выходило похоже на любовь.
Перезнакомился он со всеми. С ершами — потому что ерши колючи и могут пожаловаться. С налимом — потому что налим себе на уме и неизвестно, что донесет. С лягушкой — потому что лягушка хоть и дура, а горласта, а горластых надо держать в приятелях. Всем он поддакивал. Карась заведет, что надо бы жить по правде, — Лещ кивает: ах, по правде, как это верно, как благородно. Окунь рыкнет, что правда — крамола и за нее хвост оторвут, — Лещ и тут кивает: ах, конечно, крамола, и как я сам не додумался.
И так он всем кивал, что к старости шея у него от кивания сделалась гибкая-прегибкая, а в голове — ровно ничего. Пусто. Чисто. Как в выметенной горнице, откуда и мебель вынесли, чтоб не пылилась.
Однажды собрался в реке собор. Щука объявила: отныне всякая рыба должна чувствовать благонадежность, а кто не чувствует — тот и неблагонадежен, и подлежит. Чему подлежит — не договорили, да и так ясно. Рыбы всполошились. Карась было заикнулся: а в чем, мол, благонадежность-то состоит? Карася тут же и не стало. То есть он просто куда-то уплыл, очень поспешно, навсегда.
А Лещ — Лещ вышел вперед. И сказал речь.
— Рыбы! — сказал он, и голос его дрожал от благоразумия. — К чему нам сомневаться? Сомнение есть первый шаг в уху. Доверимся Щуке! Щука знает. Щука видит дальше нашего, ибо глаза у ней выпуклые и устроены для высшего обзора. А мы — что мы? Мы малы, мы илисты, наше дело — радоваться, что нас пока не.
Речь имела успех необычайный. Щука прослезилась (у щук, оказывается, и это бывает) и назначила Леща старшим по илу. Должность пустая, без жалованья, зато почетная: Лещ теперь имел право первым кивать, когда щука проплывала мимо, и другие кивали уже после него, глядя, как кивает он.
И вот тут бы сказке и кончиться благополучно, по-лещиному. Да только жизнь, читатель, устроена не по-лещиному. Жизнь устроена глупо, грубо и безо всякого благоразумия.
Пришел невод.
Простой мужицкий невод, которому решительно все равно — благонадежен ты или нет, кивал ты или не кивал, старший ты по илу или последняя плотвичка. Невод тащит всех. В том и ужас его, в том и, если угодно, высшая справедливость: перед неводом щука и лещ равны, и даже пискарь премудрый, всю жизнь дрожавший в норе, — и тот, выходит, дрожал напрасно, ибо ячея на него нашлась.
Бился Лещ в неводе и думал — в первый, может, раз в жизни думал по-настоящему. «Кому я кивал? — думал он. — Кого боялся? Щуку? А где теперь щука?» А щука билась тут же, рядом, выпучив свои высшие глаза, и была в неводе ничуть не почетнее прочих, а пожалуй, что и жирнее, оттого мужик ее первой и выбрал.
Сварили Леща. В ухе, как деда и прадеда. И говорят, что был он на вкус пресный — ни рыба ни мясо, как и при жизни. Потому что рыба, которая весь век боялась иметь вкус, и на столе вкуса не имеет.
А пискари в реке и доныне рассказывают про него детям: вот, мол, был Лещ благоразумный, жил тихо, никого не трогал. И детки слушают, и дрожат, и думают, что это они так спасаются. Бедные детки.
将此代码粘贴到您网站的HTML中以嵌入此内容。