Белье на чужом балконе

Петр Ильич не спал уже который год толком. Восьмой десяток — какой тут сон. Он вставал в пятом часу, ставил чайник и садился к окну на кухне, откуда весь двор был как на ладони.

Двор-колодец. Четыре стены сталинского дома на Мальцевской, качели без сиденья, песочница, в которой отродясь не было песка. Вологда за окном светлела медленно, по-северному, будто нехотя.

Балкон напротив он знал наизусть. Третий этаж, второе окно от угла. Там жила Зимина — тихая старуха, кормила голубей, ругалась с управляющей компанией. Зимой ее увезли. Дочка приехала из Череповца, поплакала, опечатала дверь, и все. С тех пор окно стояло темное, как выбитый зуб, и стекло в нем мутнело от пыли.

Пустой балкон. Ржавые перила, засохший ящик из-под цветов, натянутая веревка — для белья, еще зиминская.

В то августовское утро на веревке висело белье.

Петр Ильич даже очки протер. Детское. Маленькое такое: платьице, пара чулочков, кофточка вязаная. Все аккуратно, прищепками, как хозяйка вешает — не абы как.

Ну, подумал он. Заселились. Дочка сдала, видать, молодым с ребенком. Дело житейское.

Только дверь-то была опечатана. Он это точно помнил — бумажка крест-накрест, синий штамп. Мимо ходил каждый день в аптеку, видел.

К обеду он спустился, обошел двор, поднялся в тот подъезд. Третий этаж. Дверь Зиминой — та же, обитая коричневым дерматином. И бумажка на месте: перекрещенная, пыльная, нетронутая. Печать не сорвана. Он потрогал — держится. За дверью тихо, глухо, ни детского голоса, ни шороха. Пахло, как пахнет в запертых квартирах: пылью и остывшим временем.

Странно, но не страшно. Мало ли. Он вернулся домой и решил — ошибся балконом. У страха глаза велики, а у старости — плохие.

На другое утро белье сменилось.

Вместо платьица висела распашонка. Чулочки те же, но добавился слюнявчик и маленькое полотенце с зайцем. Все сухое, чистое, будто только с веревки хозяйка перевесила. Петр Ильич сидел с остывшим чаем и считал прищепки. Семь штук. Вчера было пять.

Он стал следить. Не спал теперь уже не от старости — караулил. Но перемена всегда случалась в тот короткий провал под утро, когда даже бессонный старик на минуту роняет голову. Отвернешься за чайником — а белье уже другое. Ни разу он не поймал руку, что его вешает. Ни разу свет в той квартире не зажегся.

Соседей поспрашивал. Тетя Валя со второго только руками развела: пустая квартира, милок, стоит и стоит, дочка продавать собирается, да покупателя нет. Никакого белья она не видела — и с ее-то этажа балкон, правда, не разглядеть, угол не тот.

Вот и вышло, что балкон видел он один.

Петр Ильич был человек не суеверный. Учитель физики, тридцать лет у доски. Он искал объяснение и почти нашел: подростки. Лазают через крышу, шалят, вешают тряпье на спор — сейчас же у молодежи все эти видео, розыгрыши. Или бомжи облюбовали пустую квартиру, а белье — детдомовское, ворованное с чьей-то веревки. Версий хватало. Каждая трещала по швам, но держалась.

Держалась до последнего утра.

В то утро он проснулся еще затемно, сел к окну и глаз не сводил. Небо серело. Балкон напротив был пуст — голая веревка. Он даже обрадовался: кончилось, отпустило.

Чайник вскипел. Он привстал — на секунду, снять с плиты, чтоб не свистел на весь дом. Отвернулся. Обернулся.

На веревке висело платье.

Одно. Детское, пальцев на пять, не больше. Голубое, с вишенками по подолу. Он знал это платье.

У него была фотография — единственная, довоенная почти, с обломанным уголком. Сестренка Нюра, шести лет, на даче в Кувшинове, у пруда. В голубом платьице с вишенками — мать сама шила, ткань выменяла на рынке. Нюра утонула в том пруду в шестьдесят первом, летом, пока взрослые обедали. Он был старший. Он должен был смотреть.

Платье висело на чужой веревке и слегка качалось. Хотя ветра не было — Петр Ильич специально глянул на тополь во дворе: листья стояли как приклеенные.

А рядом с платьем, на той же веревке, прищеплена была еще одна вещь. Взрослая. Серый шерстяной жилет с костяными пуговицами и продранным локтем.

Такой жилет был у него. Тот самый, продранный, он выбросил его прошлой весной — снес на помойку, в пакете, сам, своими руками, потому что штопать уж некому и незачем.

Петр Ильич подошел к своему шкафу. Открыл. Пошарил на полке, где лежали свитера.

Жилета не было.

Он вернулся к окну. Балкон напротив был пуст — голая веревка качалась, теперь уже явно, хотя тополь по-прежнему стоял смирно.

Больше на том балконе ничего не появлялось. Квартиру Зиминой к зиме продали, въехала семья, пожилая пара без детей. Петр Ильич иногда видел, как хозяйка вешает свое, обыкновенное: наволочки, рубашки, полотенца.

Он смотрел на нее через двор и думал: надо бы спросить, не находила ли она чего в шкафу. Голубого, с вишенками.

Так и не спросил. Побоялся, что найдет.