Бас, или Как я целый хор одним молчанием спас

Голосом своим я гордился давно. Тихо, но твердо.

Другой человек поет в бане — и то стесняется, воду погромче пустит, чтоб соседи не слыхали. А я не таковский. Я, бывало, в коридоре нашем, на общей кухне, затяну что-нибудь протяжное, с самой нижней ноты, — и примусы, кажется, гаснут от уважения. Бас. Настоящий бас, братцы мои. Это вам, я извиняюсь, не фунт изюму.

Откуда он во мне взялся — не скажу. Отец был по сапожной части и пел исключительно по большим праздникам, да и то мимо. А во мне вот загудело. С детства.

И вот весной вешают у нас в клубе «Красный металлист» объявление. Так, дескать, и так: к годовщине организуется хоровой кружок, запись у товарища Селиванова, явка добровольная, участникам — чай с сахаром после спевок и, возможно, выезд с концертом на фабрику.

Чай с сахаром меня, прямо скажу, не трогал. А вот «выезд с концертом» — задело. Это, думаю, уже слава. Это, можно сказать, биография.

Пошел записываться.

Товарищ Селиванов, руководитель, оказался человеком нервным, сухоньким, в пенсне, которое держалось на одном ухе честным словом. Сидит за столом. Перед ним бумага, карандаш и камертон — такая, знаете, железная вилочка, которой по столу стукают, чтоб узнать, кто чего стоит.

— Голос? — спрашивает.

— Бас, — говорю. И для весу откашлялся в кулак.

Он на меня поглядел снизу вверх — а я мужчина видный, в плечах косая сажень, Бочкин моя фамилия, и фамилия, прямо скажу, по комплекции — и повеселел. Басов, видать, у него не хватало до зарезу.

— Ноты знаете?

Тут я слегка замялся. Ноты я, по совести, знал ровно две. Одну толстую, другую тонкую. Но разве ж в этом суть? Суть в нутре.

— Нутром беру, — говорю. — Ноты — это для тех, у кого голоса нету.

Селиванов пенсне поправил, стукнул своей вилочкой по столу — дзынь — приложил к уху, зажмурился и тоненько так загудел: пойте, мол, вот эту.

Ну я и дал. С нижней. От всей души.

Что с ним сделалось — описать трудно. Пенсне слетело совсем. Карандаш покатился. А сам он вцепился в край стола, будто пол под ним поехал.

— Громко, — говорит шепотом. — Господи, как громко.

Я приосанился. Громко — оно и правильно. Бас, он для того и бас, чтоб в последнем ряду слыхали, а не дремали.

Записал он меня. Правда, глядел при этом не в бумагу, а куда-то в угол, и губы у него дергались. Я решил — от восхищения.

Пошли спевки. И тут, братцы мои, открылась одна тонкость.

Хор, он поет не как попало, а по этим самым нотам. Один тянет туда, другой сюда, а все вместе вроде и складно. Я же нот, как было сказано, не разумел. Поэтому держался простого правила: как все открывают рты — и я открываю. Где все погромче — там и я поднажму. С запасом.

Поднажимал я, надо сказать, крепко.

Будет тихое место, нежное — тенора выводят что-то про зарю, барышни подпевают еле слышно, воздух, можно сказать, звенит, — а я тут из последнего ряда как подопру снизу свое законное «до». И заря у теноров сыплется на пол, как штукатурка.

Селиванов после каждой спевки пил капли. Из пузырька. Не глядя на меня. А я думал — нервы у человека, искусство, понимать надо.

И вот канун концерта. Отводит меня Селиванов в сторонку, в коридорчик, где вешалка. Оглянулся. Взял меня за пуговицу — не достает выше — и говорит тихо, задушевно:

— Товарищ Бочкин. Прошу вас как человека. Завтра — концерт. Люди с фабрики, начальство. Вы у нас мужчина видный, стойте в первом ряду, в самой середине. Рост — загляденье. Грудь колесом. Весь хор на вас держится.

Я раздулся.

— А петь, — говорит он и еще тише, совсем уж на выдохе, — петь вы, голубчик, не пойте. Вы рот открывайте. Широко, с чувством. А звука — не давайте. Ни полкапельки. Ради годовщины прошу.

Я сперва обиделся. Даже пуговицу у него из пальцев выдернул. Это меня-то, с моим нутром, — в немые?

Но поглядел я на него, на пузырек этот, на пенсне на одном ухе — и чего-то смолчал. Ладно, думаю. Один раз. Для виду.

Наступил концерт.

Стою в середине. Грудь колесом. Хор грянул. И я грянул — ртом. Открываю широко, с самой нижней воображаемой ноты, брови в потолок, жилы на шее — все как надо. А звука не даю. Внутри у меня гудит, рвется, просится на волю — а я держу. Держу, братцы, как плотину.

И что вы думаете.

Спели — зал встал. Хлопают. А товарищ с фабкома, в кожанке, пробрался за кулисы, разыскал прямо меня, схватил за руку и трясет:

— Вот! Вот это бас! Я, — говорит, — глаз с вас не сводил! Как вы его, чертяку, из глубины-то ведете, а наружу не выпускаете — культура! Благородство! Мощь при сдержанности!

Селиванов стоит рядом бледный и только кивает. Кивает и молчит.

А я что. Я скромно так плечом повел.

Теперь, братцы мои, беда. Зовут нас с тем концертом на три фабрики да еще, слыхать, в самый окружной Дом культуры. И фабком особо просил, чтоб обязательно был «тот бас, который из глубины».

И вот сижу я третий вечер на кухне, примус гудит, а я молчу. Репетирую. Открываю рот пошире — и ни звука.

Довело меня мое нутро. Прославился на весь округ. Молчанием.