Барометр статского советника: новый рассказ в духе Чехова

Коллежский регистратор Пантелей Саввич Гвоздиков купил барометр.

Купил не то чтобы по крайней нужде, а больше из соображений тонких, деликатных, каких он и сам себе до конца объяснить не умел. У начальника отделения, у самого Никанора Борисовича, в кабинете висел барометр — красного дерева, с золотою стрелкою, — и всякий раз, входя с бумагами, Пантелей Саввич косился на этот барометр с тем же благоговейным замиранием, с каким иные глядят на генеральский вензель.

«Отчего бы и мне не завести? — размышлял он дорогою домой. — Человек я, слава богу, положительный, семейный, при чине. Небо ведь надо всеми одно — что над его превосходительством, что над нашим братом».

И, поднакопив с жалованья, завел. Повесил в столовой, промеж часов и портрета тещи, и первые дни ходил именинником: постучит по стеклу ногтем, стрелка дрогнет — а у него от этого на душе целый праздник.

Беда пришла, откуда не ждали.

В субботу, будучи по случаю ангела супруги в некотором приятном расположении, Пантелей Саввич похвастался покупкою куму, землемеру Долбешкину. Кум, человек ученый и притом ехидный, оглядел прибор, постучал по нему пальцем — по-хозяйски, будто свой, — прищурился и говорит:

— «Ясно», значит, показывает. К ведру. А между тем, Пантелей Саввич, извольте видеть, на дворе-то дождь собирается. Тучи. Стало быть, врет ваш барометр. Или, — тут кум понизил голос, — или вы его вверх ногами повесили.

И засмеялся.

Пантелей Саввич похолодел.

Всю ночь он не спал. Ворочался, вздыхал, а под утро тихонько, чтобы не разбудить супругу, встал, зажег огарок и в одном белье пошел в столовую — глядеть на барометр. Стрелка стояла на «ясно». А в окно барабанил, лил, хлестал самый настоящий, обстоятельный осенний дождь.

— Батюшки, — прошептал Пантелей Саввич. — И впрямь врет. Вверх ногами.

Мысль эта, как заноза, засела и уж не отпускала.

«Ну хорошо, — думал он поутру, идя на службу под зонтом. — Ну повесил вверх ногами — с кем не бывает. Сниму да переверну. Да ведь штука в чем! Кум-то — он же не смолчит. Он же по натуре такой, что непременно доложит, при случае, за преферансом: а Гвоздиков-то, мол, барометр вверх ногами повесил, ха-ха! А оттуда — куда? Оттуда до Никанора Борисовича рукой подать. И что подумает его высокородие? А то и подумает: коли человек барометр повесить толком не умеет, то каков же он в бумагах? Ему бумагу доверь — он и ее вверх ногами подошьет!»

К обеду Пантелей Саввич извелся совершенно.

Ему уже мерещилось, будто сослуживцы переглядываются. Будто письмоводитель Кошкин ухмыляется в усы. Будто сам Никанор Борисович, принимая доклад, посмотрел как-то не так — с прохладцей, с сомнением.

И решился Пантелей Саввич на отчаянное.

Улучив минуту, когда начальник вышел, он прокрался в его кабинет — якобы промокнуть бумагу — и, дрожа, приник к тому, заветному, красного дерева барометру: сверить. И — о ужас! — начальничий барометр показывал ровнехонько то же самое, что и его: «ясно». А за окном по-прежнему лило.

— Так и его превосходительства врет! — ахнул Пантелей Саввич, и в голове у него все поехало. — Стало быть, и он вверх ногами... Или, может, оба правильно, а это я... а это мы с кумом дураки?

Он так задумался над этим неразрешимым, головоломным вопросом мироздания, что не заметил, как вошел Никанор Борисович.

— Вы, Гвоздиков, что здесь делаете?

Пантелей Саввич обмер. Открыл рот. Закрыл. И, вместо всякого объяснения, ткнул пальцем в барометр и произнес — сдавленно, как перед казнью:

— Врет-с, ваше высокородие... Обои-с врут-с...

Никанор Борисович поглядел на него долго. Внимательно. С той особенной начальственной задумчивостью, за которою обыкновенно не следует ничего хорошего.

— Что врет?

— Барометр-с. Показывает «ясно», а на дворе — сами извольте... дождь-с. Я и свой давеча... я и не знал, что делать-с...

Начальник подошел к окну. Поглядел на дождь. Поглядел на барометр. Потом на Пантелея Саввича. И вдруг, к неописуемому его облегчению, засмеялся — коротко, сухо, но не злобно:

— Барометр, братец, не дождь показывает. Он давление показывает. Упадет стрелка нынче — завтра распогодится. Понял?

— Никак нет-с, — честно сознался Пантелей Саввич.

— И не надо. Ступай работать.

Пантелей Саввич вышел на ватных ногах — счастливый, помилованный, ничего не понявший, но живой.

Вечером он снял со стены свой барометр, завернул в газету и снес обратно в лавку.

— Не годится, — сказал он приказчику твердо. — Врет-с. Дождь на дворе, а он — «ясно».

— Так он и должен, — начал было приказчик, — он же дав...

— Не годится, — отрезал Пантелей Саввич и вышел вон.

С той поры он барометров пуще огня боялся и, входя к начальнику, старался на красное дерево не глядеть вовсе — от греха. А погоду узнавал, как встарь, у дворника Игната: тот выйдет поутру, поглядит на небо, поплюет, крякнет — и все тебе, как есть, скажет. Без всяких, извините за выражение, приборов.