Барометр, или Как я казенной стрелке верил больше жены

Вот говорят: барометр в дому — это, гражданин, наука и полное тебе спокойствие. Глянул на стрелку — и знаешь наперед, брать завтра плащ или так ступай. Врут, братцы мои. Я через одну эту стрелку с полдеревней разругался, воз сена сгноил и родную жену в дуры записал. А после сам же перед ней и каялся. За двенадцать рублей.

Купил я его в райцентре, в комиссионном. Медный, тяжелый, стекло — как слеза. По кругу буквы золотом: «Буря», «Дождь», «Переменно», «Ясно», «Великая сушь». Стрелочка тоненькая, как усик у таракана. Продавщица говорит: заграничный, довоенный, из бывшего барского дома. Я и купил. Не для нужды купил — для солидности. У людей на стенке ковер с оленями, а у меня — наука.

Привез. Повесил в горнице, на самый видный гвоздь, где раньше отрывной календарь висел. Постучал пальцем, как в кино делают. Стрелка — хоть бы дрогнула. Стоит на «Ясно», гордая.

«Ну, — говорю, — Полина. Теперь заживем культурно. Погоду будем знать наперед, как в городу».

А Полина моя стоит у печки, рукой поясницу трет и глядит на меня, будто я блажной.

«Гриша, — говорит, — завтра дождь. У меня коленка ноет, к ненастью».

Вот тут, братцы, во мне что-то и екнуло. Обидно стало за науку. Висит на стенке заграничный прибор, медный, барский, а его какая-то коленка перебивает.

«Полина, — говорю я строго и даже, помню, ложку отложил. — Коленка твоя — это темное дело, суеверие. А тут — прибор. Стрелка. Она врать не приучена. Написано „Ясно“ — значит, ясно. Я завтра сено кошу».

А сено у меня как раз подошло. Луговина за околицей, трава — по пояс, медовая. День упустишь — перестоит, задеревенеет. Дело серьезное.

Встал я до свету. Глянул на барометр — «Ясно». Полина стонет: коленка, мол, крутит, беда будет. Я на нее рукой махнул — темнота! — взял литовку и пошел.

Косил. Хорошо косил, с песней. К обеду выкосил всю луговину, разбросал, чтоб сохло. Солнышко. Тишина. Кузнечики. Красота — не наглядеться.

А к четырем часам небо с той стороны, из-за леса, взяло да и почернело.

Быстро. По-подлому. Как чернильная туча кто плеснул. И — пошло. Не дождь — потоп. Стеной. Я сено грести — куда там; его водой прибило к земле, как тряпку. Стою посреди луга, мокрый до нитки, литовка в руке, а по мне течет. И где-то там, в сухой горнице, висит стрелка на «Ясно» и в ус не дует.

Сено сгнило. Весь воз. Считай, корову на зиму без доброго корма оставил.

Пришел домой черный. Полина молчит. Не корит — она у меня баба умная, знает: битому попу проповедь не читают. Только полотенце подала да чаю налила.

А я — уперся. Есть во мне эта дурь, братцы, знаю за собой. Как упрусь — хоть кол на голове теши.

«Ничего, — говорю. — Прибор не виноват. Это, значит, местное явление, циклон. Наука его не обязана каждый пустяк угадывать».

Пошел я с этим прибором чуть не на всю деревню. Соседу Ваньке Проскурину доказывал у колодца битый час. Ванька мужик ехидный, он мне: «Гриша, да у тебя стрелка-то, часом, шевелится ли? Может, приколочена?» Я аж вскипел. «Как это приколочена? Это точный механизм! В нем ртуть! Пружина! Это тебе не коленка!»

Смеются. Вся улица смеется. А я стою за свою медяшку, как за родного сына.

Ну, не выдержал. Снял барометр со стенки, завернул в газету и повез в райцентр, к часовщику Соломину — он у нас на все руки, любую механику насквозь видит.

Соломин повертел, открыл заднюю крышку. Долго молчал. Потом поднял на меня очки — а глаза добрые, жалостливые.

«Григорий Пантелеич, — говорит. — Ты только не расстраивайся. Барометр твой — витринный. Декоративный. Стрелка к циферблату приклеена. Столярным клеем. Он и в барском доме, поди, для красоты висел. Погоду им отродясь не мерили».

Приклеена. Столярным клеем.

Ехал я обратно на автобусе и всю дорогу в окно глядел. Двенадцать рублей. Воз сена. Честь свою у колодца. И все — за приклеенную стрелку. За красивую, медную, заграничную брехню.

А дома Полина встречает. Ничего не спросила. Только глянула — и все поняла, у баб это быстро.

Повесил я его обратно. На тот же гвоздь. Не выкинул — рука не поднялась, вещь красивая.

Теперь у нас в дому два барометра, братцы. Один на стенке — медный, для гостей да для солидности. Другой — Полинина коленка, для дела. Как заноет у нее поясница, я тихонько подойду к стенке, стрелочку пальцем — чик — и передвину на «Дождь». Отклеилась она у меня давно, ходит вольно.

И объявляю на всю горницу:

«Полина! Наука подтверждает. Завтра ненастье. Сено косить не будем».

И оба довольны. И жена — при своем почете, и наука — при своем. А я меж них хожу, как министр. Стрелку двигаю.

Врут, братцы мои, что наука точная. Точная у нас в дому одна вещь — Полинино колено. А стрелка — она для красоты. И для мира в семье. Тоже, между прочим, дело не последнее.