Барометр, или Как Прокоп Лыков всю деревню под дождь подвел

Прокопа Лыкова в Малой Дубровке за умного не держали. Держали за въедливого. А это, братцы мои, две большие разницы. Умный сидит и молчит, потому что уже все понял. А въедливому молчать нельзя — ему надо, чтоб при народе, чтоб все видали, кто тут головой работает, а кто так, поясницей.

Вот поясница-то все и начала.

Был в деревне дед Никанор. И дед этот погоду знал костями. Заноет у него в левом колене — жди дождя. Стрельнет в пояснице — быть грозе. И, что обидно, попадал. Соберется народ косить, спросят Никанора, тот покряхтит, посгибается, послушает себя изнутри — да и скажет: «Погодите денек». И правда — назавтра льет.

Прокопа это грызло. Как это так — наука на Луну летает, а тут дед коленкой командует всем колхозом.

И поехал Прокоп в райцентр.

Вернулся вечером — торжественный, при свертке. Развернул. А там — барометр. Круглый, в деревянной оправе, под стеклом стрелка, и по краю буквами: «Буря», «Дождь», «Перемѣнно», «Ясно», «Великая сушь». Девять рублей пятьдесят копеек. Полполучки, считай, отдал.

— Вот, — говорит жене. — Это тебе не колено. Это прибор.

Повесил в горнице на самое видное место, промеж часов и портрета тещи. И стал жить при науке.

Утром встанет, подойдет, стукнет пальцем по стеклу — стрелка дрогнет, качнется. Прокоп глядит на нее, как поп на икону. Потом выйдет на крыльцо и объявляет двору:

— Нынче — ясно. Прибор кажет.

И первое время, братцы, везло ему до неприличия. Скажет «ясно» — и ясно. Скажет «к дождю» — и покапает. Народ примолк. А как примолк народ — тут Прокоп и развернулся.

Стал ходить в правление. Сядет с краю, солидно, руки на коленях. Председатель, Егор Тимофеич, спросит про завтра — Прокоп не с бухты-барахты отвечает, нет. Он сперва помолчит. Поглядит в окно. Потом скажет негромко:

— Утром прибор глядел. Давление падает. Но не сильно.

«Давление». Слово-то какое. У деда Никанора колено, а у Прокопа — давление. Кто ж тут кого.

Никанора и звать перестали. Обидели старика. Он еще пробовал сунуться — заноет, мол, к ненастью, — а Прокоп только усмехнется:

— Это, Никанор Палыч, у тебя ревматизьм. К погоде отношения не имеет. Ты лечись.

Дед плюнул и ушел. И, между прочим, зря на него плюнули. Ну да про это после.

А тут подошел сенокос.

Дело, братцы, для деревни первейшее. Тут промахнуться нельзя. Сгребешь сырое — сгниет стог, скотина зимой ноги протянет. Пересидишь погоду — трава перестоит, силы в ней нет. Все на одном дне держится: угадал — год сыт, не угадал — год клади зубы на полку.

Пришел Егор Тимофеич к Прокопу. Прямо домой пришел, при шляпе, — уважил.

— Прокоп Матвеич. Народ ждет. Косить-то — завтра? Или обождать?

И вот тут бы Прокопу сказать по-человечески: не знаю, мол. Небо-то с утра было мутное, парило, ласточки над самой землей чиркали — все к дождю. Он это и сам нутром чуял. Но нутро — это ж Никаноров товар, это ж поясница. А у Прокопа — прибор.

Подошел он к барометру. Стукнул. Стрелка стоит твердо на «Ясно». Прямо как приклеенная.

— Косить, — сказал Прокоп и приосанился. — Прибор кажет великую сушь. Завтра — гони всех.

Назавтра вышла вся Дубровка. От мала до велика. Косили, ворошили, радовались — солнце, благодать. К обеду поле лежало в валках, сохло.

А к трем часам, братцы, небо и лопнуло.

Темнота.

Сперва дунуло так, что у баб платки посрывало. Потом ударило громом — да не сверху, а будто из-под земли, вкось. И хлынуло. Стеной. Такой стеной, что человека в трех шагах не видать. Народ метался по полю, гребли, спасали — куда там. Все сено, весь дневной труд размокло, полегло, вдавилось в грязь. Стога, что успели сметать, потекли.

Прокоп стоял под этим дождем — мокрый, как гусь, — и все не верил. Домой пришел, с сапог хлюпает. Подошел к барометру, обиженный на весь белый свет, и стукнул по нему кулаком.

И тут стрелка возьми да и поехала. Вниз. К «Буре». Куда ей и полагалось ехать еще со вчерашнего утра.

Прокоп присмотрелся. И обмер.

Стрелок-то, братцы, оказалось две. Одна тонкая, черная — та живая, она сама ходит, давление ловит. А поверх нее — вторая, золоченая, покрасивше. И эту вторую крутит винтик сбоку. Ее человек рукой ставит — чтоб замечать, куда пошло: к дождю или к ведру.

Весь месяц Прокоп читал золотую. Ту, что он же сам и накручивал. Утром повернет пальцем к «Ясно» — прибор ему «ясно» и кажет. К «дождю» повернет — и дождь. Он-то думал — наука ему пророчит. А это он сам себе все это время и напророчил. Собственной рукой. Как захочет — так и погода.

Пришла жена, глянула на него, на прибор, поняла все бабьим своим умом сразу — и говорит тихо, без злости:

— Ну хоть тещу теперь снимай. Раз наука такая. Ей за портретом с тобой вместе стыдно.

А дед Никанор наутро, сказывают, вышел на крыльцо, потянулся, послушал колено — и объявил куру во дворе:

— Ясно будет. Ден на пять.

И ведь снова угадал, старый черт.