Барометр

Барометр Тимофей Ефимович Гущин привез из райцентра. Не за погодой ездил — за гвоздями да за резиной на сапоги. А привез барометр. Так с ним всегда: пойдет за одним, вернется с чем угодно, только не с тем.

Висел этот барометр в скобяном отделе, промеж ходиков и портрета какого-то бородатого академика. Круглый, под красное дерево, со стрелкой и надписями по кругу: «Буря», «Дождь», «Переменно», «Ясно», «Великая сушь». Четыре рубля двадцать. Тимофей постоял. Поглядел. И понял, что дальше жить без этой штуки он не сумеет.

— Это чего? — спросил у продавщицы.
— Барометр. Погоду кажет.
— Наперед?
— Наперед, дед. На то и прибор.

Наперед. Вот это слово Тимофея и сгубило.

Повесил он барометр в горнице, на самый гвоздь, где раньше висел отрывной календарь. Календарь сдернул — что календарь? Мертвая бумага, рвешь по листку, а он тебе про завтра ни слова. А тут — прибор. Наука. Стеклышко теплое, стрелка живая, чуть тронь пальцем — вздрагивает, как жеребенок.

Постучал утром — стрелка к «Ясно». И правда: солнышко.

Постучал вечером — к «Переменно». И точно, к ночи натянуло облачка.

Тут Тимофей и загордился. Тихо, но крепко — как гвоздь в сырую доску входит: без шума, а не вытащишь.

Стал он выходить к магазину при народе и погоду объявлять. Не спросясь, а так, между прочим, вроде как сам с собой, но громко, чтоб все слыхали.

— Завтрева, — говорит, — с обеда мокнет. Барометр упал.

Мужики сперва посмеивались. Радио у нас в правлении хрипело «Маяк», и по «Маяку» бабе-диктору верили больше, чем родной теще. А тут Тимоха со своим кружком.

Но барометр возьми да и угадай раза три подряд. И вот уже кум Степан, тертый калач, стал перед сенокосом к Тимохе на двор захаживать. Не в гости — за прогнозом. Стоит у крыльца, кепку мнет.

— Ты это, Ефимыч... как оно на неделе-то? По прибору?

Тимофей выходил не сразу. Помолчит для весу, посопит. Потом изречет:

— Держи ведро до пятницы. А в субботу — берегись.

И уходил в избу. Как профессор со студентов.

Вот тут бы ему и остановиться. На славе-то. Да разве наш человек на славе остановится? Наш человек на славе только-только разгоняется.

Агроном у нас был, Пал Палыч. Мужик ученый, в очках, каждое утро сводку из района по телефону снимал и на доске у конторы мелом писал: температуру, ветер, осадки. И вот однажды написал он: суббота — ясно, сухо, самое сено метать.

А у Тимофея барометр — к буре.

Сошлись они у конторы. Народ вокруг. Пал Палыч пальцем в доску:

— Гидрометцентр, Тимофей Ефимович. Спутники. Понимаешь ты — спутники в небе летают!

— А у меня прибор, — говорит Тимофей. — Он тут, при мне. А спутник твой — где? Летает. Летать-то и ворона летает.

Смеху было. Но колхоз, известно, спутнику поверил, не вороне. В субботу с рассвета вышли сено метать — все Малые Броды в поле. Погода — заглядение. Небо чистое, как выстиранное, ни облачка.

А Тимофей стоял на своем крыльце и в поле не шел. Из принципа. Стучал по стеклышку — а стрелка все к «Буре» жмется, все туда, будто прилипла.

И вот когда все сено уже сгребли, а грозы так и нет — тут Тимофея и заело.

Подумал он: врет прибор. Заедает где-то. Взял да и стукнул по нему. Не пальцем — костяшкой. От души.

Стрелка дрогнула — и встала. Намертво. На «Буре».

Ну, думает Тимофей, теперь заработает как надо.

А она — стоит.

Воскресенье — солнце, а стрелка на «Буре». Понедельник — сушь, пекло, куры в тени лежат — а на «Буре». Вторник — та же картина.

Тимофей барометр и качал, и на печку грел, и на мороз в сени выносил ночью. Стоит зараза на «Буре», и все тут.

А он-то уж всей деревне про эту бурю раззвонил! Каждое утро у магазина: буря, мол, идет, ховайтесь, сено под навес. Три дня. Народ уже за спиной посмеивался: во, Тимоха-буревестник, гляди, опять грозу пасет.

Стыд. Мокрый, липкий стыд под рубахой.

На четвертый день плюнул Тимофей. Снял барометр с гвоздя, завернул в газету, сунул в сундук — с глаз долой. Все, отпрогнозировал. Хватит с меня, старого дурака, науки. Пойду сено ворошить, как все крещеные, руками, по-простому.

И пошел в поле. Без плаща. В одной рубахе — чего его брать, плащ-то, когда неделю такое пекло стоит.

К полудню небо на западе почернело. Быстро, как чугунок сажей заплыл. Ударил ветер, за ним — гром, да такой, что лошадь на дыбки. И хлынуло. Стеной. Отвесно.

Поле — врассыпную. Все под навес, в шалаши, а Тимофей стоит посередь мокрого луга, один, в прилипшей рубахе, и вода с носа капает.

Стоит и понимает.

Прибор-то не врал.

Всю неделю он, дурак, стрелку на смех подымал, а она, стерва, свое дело знала. Показывала бурю. Вот она, буря. Как по заказу.

Вечером сидел Тимофей на печи, сушился, чихал. Достал барометр из сундука, развернул газету, поглядел. Стрелка все на «Буре» — как приклеенная.

— Эх ты, — сказал ему Тимофей ласково, по-родственному. — Правду, значит, говорил. Один ты во всей деревне мне правду и сказал. А я тебя костяшкой.

Помолчал. Высморкался.

— Ну ничего. Оба мы с тобой, брат, теперь при буре. Ты — стрелкой, а я — насморком.

И повесил обратно на гвоздь. Со сломанной стрелкой, на вечной «Буре». Так и висит. Народ спрашивает — чего, мол, у тебя всю дорогу буря? А Тимофей отвечает степенно:

— А чтоб не расслаблялись.