Бабочки не летают ночью

Мама сказала: не трогай её комнату.

Дима потрогал. Ну — зашёл. Сначала просто стоял у порога минуты три, или пять, или сколько-то; пальцы на дверной ручке вспотели, а в комнате пахло ландышем — мамин кондиционер для белья, ландышевый, потому что Настя любила ландыши — и ещё чем-то, чем-то Настиным, чего через неделю не будет, выветрится, растворится в жаре; и вот от этой мысли его накрыло так, что пришлось сесть прямо на пороге.

Но сначала — телефон.

Лежал на тумбочке экраном вниз. Розовый чехол с облупившимся единорогом; Настя его терпеть не могла, но новый стоил восемьсот рублей, а восемьсот рублей — это четыре похода в кино. Настя мерила всё в кинобилетах. Странная система. Была.

Разблокировался по отпечатку. Дима год назад, дурачась, добавил свой палец в настройки. Настя ругалась, грозилась удалить, не удалила. Ну вот. Пригодилось. Слово «пригодилось» обожгло изнутри — мерзкое слово, утилитарное, будто в смерти сестры есть что-то полезное.

Telegram. Последний чат — «Клуб летающих 🦋».

Он открыл.

***

Тридцать семь участников. Ни одного нормального имени: «moth_444», «крыло_тихое», «невесомая», «falling.star». Аватарки в пастельных тонах — бабочки, перья, закатные облака. Выглядело как фан-клуб какой-нибудь k-pop группы или эстетик-канал для девочек; Дима бы пролистал мимо, не задумавшись, если бы не знал того, что уже знал.

Админ — белый кролик на аватарке. Мультяшный, с огромными глазами, не то из «Алисы», не то из какого-то аниме. Писал без восклицательных знаков, без капса, без единого смайлика. Ровный текст, будто из учебника. Есть такие учителя — которые никогда не кричат, говорят тихо, почти ласково, и именно от этого хочется вжаться в стул и не дышать.

«Задание 1. Встань в 4:20. Выйди на балкон. Сфотографируй небо перед рассветом. Отправь мне в личку. Не бойся, это просто игра.»

Просто игра.

Дима листал вверх, и задания проматывались перед глазами — каждый день, как часы, ровно в полночь. Первые две недели — ерунда: нарисуй бабочку фломастером на запястье, послушай Pyrokinesis «Луна луна» в три часа ночи в наушниках с закрытыми глазами, напиши «я лечу» пальцем на запотевшем зеркале в ванной. Не спи до рассвета.

Не спи до рассвета — это звучало почти романтично. Подростковая бессонница, ночные мысли, музыка в темноте. Ничего страшного.

Третья неделя.

Пальцы онемели. Физически — как от мороза, хотя за окном тридцать градусов и июльская духота, от которой простыни липнут к телу. Дима читал и чувствовал, как холод поднимается от запястий к локтям, будто руки по локоть сунули в январскую реку.

Задания стали другими.

Нет. Он не будет прокручивать это в голове. Хватило одного раза. Но одно въелось, как ожог:

«Задание 14. Бабочке нужно сбросить кокон. Покажи. Не бойся. Это просто...»

Настя прислала фото.

Дима закрыл телефон. Открыл. Закрыл снова. Лёг на пол — не на кровать, кровать Настина, нельзя — и уставился в потолок. Белый, с трещиной в форме реки. Смотрел на неё и думал одно, по кругу, как заевшая пластинка:

Она показывала.

Она мне показывала.

***

В июле Настя стала носить длинные рукава.

Тридцать четыре градуса на улице. Все — в майках, в шортах, в сарафанах. А она — в серой толстовке на два размера больше, рукава натянуты на костяшки пальцев, будто руки прячет. Дима спросил: «Тебе не жарко?» Настя буркнула: «Нет.» Дима надавил: «Серьёзно, Насть, ты как чучело...» Настя: «Отвали.»

Он отвалил.

Четырнадцать лет, подросток, гормоны, мир вокруг — враг. Кто в четырнадцать не был невыносимым. Дима в четырнадцать неделю не разговаривал с матерью из-за постиранной футболки с Nirvana. Нормально. Возраст.

А блины.

Мама жарила блины с творогом каждое воскресенье — ритуал, традиция, семейная скрепа (мамино слово, не Димино). Настя обожала их. Могла умять шесть штук с малиновым вареньем и тянуться за седьмым виноватыми глазами. Последнее воскресенье июня — села за стол, посмотрела на тарелку, сказала «не хочу» голосом, которым не про блины говорят. Голосом, которым говорят «не хочу» вообще.

Мама расстроилась.

Дима сказал: «Больше мне достанется.» И потянулся к Настиной тарелке.

Достанется. Досталось.

***

Pyrokinesis. «Луна луна».

Дима слышал из-за стены три ночи подряд — тихо, через дешёвые дырявые наушники, но стены в хрущёвке, сами понимаете, — слышал: мягкий голос, электронное мерцание, что-то про луну, про свет, про то, чего нет. Красивая песня, если не знать контекста. Он даже подумал — надо спросить, что за трек, скинь ссылку.

Не спросил.

В телефоне — плейлист из одной песни. На повторе. Счётчик: триста восемьдесят два прослушивания за месяц. Дима прикинул — три с половиной минуты каждое — двадцать два часа. Почти сутки, если слепить в один кусок. Это не меломания. Это дрессировка. Задание. «Слушай, пока не станет частью тебя. Пока граница между тобой и песней не сотрётся.»

Четыре двадцать утра. Каждую ночь. Месяц.

***

Следователь — молодой, лет тридцати, с глазами человека, который видел такое не в первый раз и очень хочет верить, что в последний (не в последний; он знает) — показал фотографии. Вежливо, с оговоркой: «вы не обязаны».

Мама не смогла. Вышла в коридор. Дима слышал, как она дышит — рвано, мелко, как задыхается — но не плачет. Слёзы кончились позавчера. Или позапозавчера. Дни слиплись.

Отпечатки кед на парапете крыши. Девятиэтажка, технический этаж, козырёк, бетон. Парапет шириной в ладонь. Белые кеды, тридцать шестой размер, подошва стоптана — левая сильнее, потому что Настя косолапила с детства; ортопед говорил стельки носить, она не носила.

Зачем мозг хранит это. Зачем он помнит про стельки. Зачем.

Кеды стояли ровно. Параллельно краю. Она сняла их и поставила — аккуратно, носками к обрыву. Как по инструкции. Как последний пункт в списке.

Записки не было.

***

Кулон нашли в правой туфле.

Не в кеде — в туфле. Бежевые лодочки на низком каблуке, мама купила на выпускной из восьмого. Настя надела их один раз, скривилась — «жмут» — и засунула на верхнюю полку шкафа. В правой лодочке лежал кулон. Бабочка. Серебро. Подарок бабушки на тринадцатилетие. Настя не снимала его два года подряд — ни в душе, ни во сне. Цепочка на шее осталась пустой; бабочка — в туфле, которую больше никто никогда не наденет.

Это не было спонтанным.

Это было продумано. Разложено. Как последнее задание, которое ты выполняешь чисто, без помарок, потому что тебя месяц приучали делать всё чисто, по пунктам, с фотоотчётом на каждом шаге. Месяц — и человек перестаёт быть человеком. Становится исполнителем. Бабочкой, которая верит, что умеет летать.

Белый кролик не терпел небрежности.

***

Дима вернулся к телефону.

Руки ходили ходуном. Чуть не выронил; поймал — единорог на чехле подмигнул облупленным глазом — ткнул в экран.

В группе — тишина. Последнее сообщение от кролика, трёхдневной давности:

«Бабочка расправила крылья. 🦋»

Ни ответов, ни реакций. Тридцать шесть участников.

Было тридцать семь.

Дима уставился на экран, и в голове закрутилось — «луна, луна» — зацикленное, как Настин плейлист, как заражение, как червь, который вгрызся в мозг и уже не вылезет; и жара, и ландыш, и немые пальцы, и трещина на потолке в форме реки, которая никуда не течёт.

Он напечатал. Пальцы скакали по клавишам, попадая через букву, автозамена правила, он отменял, снова печатал.

«Кто ты? Кто ты, тварь?»

Отправил.

Секунда. Две. Пять. Двенадцать.

Белый кролик прочитал. Две голубые галочки.

Печатает...

Пауза.

Печатает...

Сообщение:

«Привет, Дима. Ты давно не спал. Хочешь, я дам тебе первое задание? Не бойся. Это просто игра.»

Дима поднял глаза от экрана. За окном — ни звука. Ни машин, ни собак, ни пьяных голосов со двора. Июльская ночь, безветренная, тёплая, мёртвая. Из-за стены — тишина. Та самая, настоящая, окончательная — к которой он не привыкнет никогда.

Он посмотрел на время в углу экрана.

4:20.

И откуда-то — из наушников, которые он не вставлял, или из стены, или из собственной головы — тихо, на самой границе слуха, там, где звук ещё не отличить от воображения:

«Луна... луна...»

Телефон мигнул.

Новое сообщение от белого кролика.

«Задание 1. Выйди на балкон.»