Бабочка, или Как я себе тридцать лет скостила да еле обратно наросла

Красоту мне вернули в прошлый вторник. Бесплатно и без спросу.

Началось все с внучки. Милочка — существо доброе, но стремительное; она входит в квартиру, как сквозняк, и, пока ты соображаешь, зачем она пришла, у тебя уже все в доме переставлено, включено и обновлено. «Бабуль, ты что, до сих пор голосом разговариваешь? Как в каменном веке». И ткнула мне в телефон программу с кружочками да звездочками. «Теперь, — говорит, — будешь видеть, с кем беседуешь».

Видеть. Как будто это подарок.

Первой я увидела себя. В уголке экрана сидела женщина. Немолодая. Честно скажу — совсем немолодая. Свет из окна падал на нее безжалостно, как следователь на допросе, и подсвечивал все то, что я за шестьдесят два года так старательно от самой себя прятала. Я поглядела на нее и подумала: ну здравствуй. А она мне — тем же.

И вот тут Милочка нажала на бабочку.

Была в углу такая кнопочка — синяя бабочка, я и не приметила. А внучка нажала — и женщина в окошке дрогнула. Лоб у нее разгладился. Под глазами посветлело. Щеки подобрались, будто их кто изнутри подпер ладонью, и стало мне, извините, лет тридцать пять. Ну, тридцать восемь. В сумерках — тридцать.

«Это фильтр, — сказала Милочка скучным голосом, каким молодые объясняют нам чудеса. — Приукрашивает. Все с ним сидят».

Все. С ним. Сидят.

Я смотрела на эту чужую молодую меня и чувствовала не радость даже, а какое-то воровское удовольствие — будто в кармане у судьбы пошарила и вытащила то, что она мне недодала. Стыдно? Стыдно. А выключать рука не поднялась.

Внучка ускакала. А я осталась. С бабочкой.

И надо же было именно в тот вечер объявиться Аркадию Львовичу. Мы с ним в юности, страшно вымолвить, сорок с лишним лет назад, вместе ходили в драмкружок при клубе трамвайщиков; он играл Чацкого, а я подавала ему шляпу и сгорала. Потом жизнь нас развела — его в один город, меня в другой, — а нынче эти самые «Одноклассники» опять свели. Написал: «Верочка, вы ли это? Позвольте увидеть вас».

Позвольте. Увидеть.

И я, дура шестидесятидвухлетняя, нажала на трубочку. С бабочкой.

Он постарел. Это я вам сразу скажу, чтобы вы за него не переживали. Постарел прилично, обстоятельно, без всяких там бабочек — сидел лысоватый, в очках, и был мне мил именно этим: настоящий. А я перед ним — фарфоровая. Тридцатипятилетняя. И он говорит:

— Верочка. Годы вас совершенно не берут. Вы... вы как тогда.

Ну что тут скажешь. Промолчала. Улыбнулась загадочно. Загадочность, кстати, единственное, что фильтру не по зубам, — ее приходится вырабатывать самой.

Мы стали созваниваться. Каждый вечер. Я к семи прибиралась — не в комнате, в лице: садилась так, чтобы свет сбоку, чтобы бабочка не подвела, чтобы, не приведи господь, не мигнула программа и не показала меня настоящую. Однажды кот прыгнул на стол, задел телефон — картинка дернулась, и на долю секунды в окошке мелькнула она. Та, первая. Из вторника. Я чуть трубку не выронила.

Аркадий Львович между тем разошелся. Читал мне в трубку стихи. Вспоминал шляпу. И вот доигрался — говорит:

— Верочка, довольно нам сквозь стеклышко. Я беру билет. В субботу буду у вас. Хочу видеть вас живой.

Живой.

Вот тут, братцы мои... то есть простите, это не мои слова, это я от соседа снизу нахваталась, он все «братцы мои» да «братцы мои»... вот тут я и села. В прямом смысле. На табурет. Потому что живой — это без бабочки. Живая — это со всем тем, что следователь-окно подсветил во вторник. И выходило, что в субботу на порог явится влюбленный Чацкий, а встретит его правда. В халате.

Я не спала две ночи. На третью решилась и написала честно, как на духу: «Аркадий, я должна признаться. Я вам все это время казалась моложе, чем есть. Простите старую обманщицу».

Отправила. И сижу — жду приговора, будто под тем самым табло с буквами.

Ответ пришел через минуту.

«Верочка, голубушка. Так и я вам казался. У меня, знаете ли, тоже эта бабочка включена. С самого первого вечера. Волос себе пририсовал — целую шевелюру. Думал, вы заметите и засмеетесь. А вы не заметили».

Вот и вся любовь через сорок лет: сидели двое старичков, каждый под своей бабочкой, и врали друг другу в молодость, честно думая, что обманывает он один.

В субботу Аркадий Львович приехал. Лысый, в очках, с астрами. Я открыла — в халате, без всякой бабочки, какая уж есть. Он посмотрел на меня долго. И сказал:

— А знаете, Верочка. Настоящая-то вы лучше.

Врет, конечно. Но, боже мой, как приятно. Астры, между прочим, до сих пор стоят. Молодые дольше двух дней не держатся, а эти — вечные. Как все ненастоящее.