Арест, приговор, сожжённая книга: как Вольтер превратил травлю в состояние
Представьте человека, которого лакеи вельможи отлупили палками посреди улицы. Которого дважды сажали в Бастилию. Чью книгу сожгли на ступенях парижского парламента — с палачом, с церемонией, как полагается. А теперь добавьте: дожил он до восьмидесяти трёх, разбогател так, что позавидовал бы иной банкир, и обзавёлся собственным замком, собственной церковью и собственным театром. В ноябре этому человеку исполняется 332 года. Звали его Вольтер.
Точнее — не звали.
Родился он Франсуа-Мари Аруэ, в семье парижского нотариуса, в 1694-м. Иезуиты в коллеже Людовика Великого вбили в мальчишку латынь, риторику и — сами того не желая — стойкую неприязнь ко всему, что носит рясу; педагогика, бывает, бьёт рикошетом. Отец прочил сыну юриспруденцию. Сын писал стишки, причём ядовитые. В 1717-м ему приписали сатиру на регента, и вот вам одиннадцать месяцев в Бастилии. Вышел оттуда с готовой трагедией «Эдип» и новым именем. Откуда взялось «Вольтер», спорят до сих пор; чаще всего это считают игрой с латинской записью фамилии (Arouet l. j. — «Аруэ-младший»), но сам он ничего не объяснял. Кажется, ему нравилось, что гадают.
1726-й. Шевалье де Роан, которому не понравилась острота поэта, велел слугам его поколотить. Вольтер потребовал дуэли. Знать решила, что для сочинителя это слишком много чести, и отправила его обратно в Бастилию — выпустили с условием, что он покинет страну. Он уехал в Англию.
Больше двух лет там — и, пожалуй, главные два года всей его жизни. Он увидел парламент, который спорит с королём, а головы при этом никому не рубят; квакеров, не снимающих шляпу ни перед кем; газеты, торговлю, терпимость к чужой вере (не идеальную, но всё же). Он наблюдал похороны Ньютона и дивился: математика кладут в Вестминстерском аббатстве, как короля. Дома такое было немыслимо. Из этих впечатлений и выросли «Философические письма» — по-английски в 1733-м, по-французски в 1734-м. Формально — вежливый рассказ об англичанах. На деле — донос на собственную страну, написанный с таким изяществом, что цензоры минут пять (или десять — кто считал) не могли сообразить, над кем смеются. Потом сообразили. Парижский парламент приговорил книгу к сожжению, на автора выписали ордер, и Вольтер скрылся в Сирее, в имении маркизы дю Шатле — женщины, которая переводила Ньютона на французский и, надо думать, разбиралась в нём получше большинства мужчин вокруг.
Теперь о деньгах; без них Вольтера не понять. В 1729-м он с приятелем обнаружил дыру в государственной лотерее: выигрыш выходил больше, чем стоили все билеты вместе взятые. Они скупили билеты. Выиграли. Дальше были поставки, ссуды, рента, спекуляции — и к старости вчерашний арестант оказался состоятельнее многих герцогов. Независимость стоила дорого, но платил за неё он сам, а не покровители. Автор, которому не нужен меценат, опаснее десятка памфлетов; власти чувствовали это шкурой.
А потом он принялся писать сказки. Серьёзно, сказки. «Задиг» (1747) — про вавилонского мудреца, которого преследуют придворные, судьба и зависть коллег; восточный антураж — это кафтан, под которым спрятан версальский двор. Есть там эпизод, где Задиг по следам и клочку шерсти описывает пропавшую собаку королевы и коня короля, ни разу их не видев. Его, естественно, сперва обвиняют в краже, потом оштрафовывают — судьи умников не любят. Почти за полтора века до Шерлока Холмса, между прочим.
«Кандид», 1759 год. Лиссабонское землетрясение 1755-го унесло десятки тысяч жизней, а европейские философы продолжали рассуждать, что всё, мол, к лучшему. Вольтер не выдержал. Его герой — простодушный юноша — тащится по миру, где его бьют, грабят, чуть не вешают, а наставник Панглосс раз за разом твердит, что мы живём в лучшем из возможных миров. Это издёвка над Лейбницем, причём настолько меткая, что опровергать её скучно — проще запретить. Запретили: Женева, Париж, список можно продолжить. Тиражи разошлись всё равно. На титуле значился некий «доктор Ральф», якобы переводчик с немецкого, а сам Вольтер отпирался: что вы, какая-то чепуха, ко мне отношения не имеет. Финал — не манифест и не баррикады. Огород. «Нужно возделывать наш сад». Попробуйте опровергнуть.
Тут бы и успокоиться. Но нет: он поселился в Ферне, у самой швейцарской границы (расчётливый старик — чуть что, и за черту), выстроил церковь с надписью «Deo erexit Voltaire» — «Богу воздвиг Вольтер». Богу, заметьте. Не епископу и не приходу.
И тут грянул 1762-й. В Тулузе колесовали Жана Каласа, протестанта, обвинённого в убийстве сына — якобы за намерение перейти в католичество. Юноша, по всей видимости, сам ушёл из жизни, но кому это интересно, когда есть удобный виновный. Вольтер взялся за дело как частный следователь: письма, свидетели, адвокаты, три года упорной возни. В 1765-м приговор отменили, семью Каласа оправдали. Тогда же вышел «Трактат о терпимости». Редкий случай, когда литература сработала не как украшение, а как экспертиза и суд в одном лице.
Святым он не был, и притворяться не стоит. Ядовит, тщеславен, ссорился с половиной Европы — включая Фридриха Великого, у которого гостил в Потсдаме и с которым расстался с громким треском. О евреях писал такое, что цитировать неловко. И — сюрприз — знаменитую фразу «Я не согласен с вашим мнением, но готов умереть за ваше право его высказывать» он не произносил. Её придумала в 1906 году англичанка Эвелин Беатрис Холл в книге о нём — как пересказ его духа. Красиво. Только не его. Забавно: главный апостол свободного слова так и не сказал своей самой знаменитой цитаты.
В 1778-м, на девятом десятке, он вернулся в Париж, откуда когда-то бежал, — и столица встречала его толпами. Ушёл из жизни в мае того же года. Церковь отказывала в погребении; племянник тайком вывез тело в аббатство в Шампани (по преданию, усадив в карету, будто спящего). Через тринадцать лет, в 1791-м, революция перенесла прах в Пантеон. Библиотеку купила Екатерина II, и она стоит в Петербурге до сих пор.
Палачи, сжигавшие его книги, остались в примечаниях к учебникам — одной строкой, мелким шрифтом. А книги — на полках. Сад, как видите, возделан.
将此代码粘贴到您网站的HTML中以嵌入此内容。