Аппарат, или Как я по проводу в важные люди вышел

Телефон в нашей конторе повесили в марте. Черный ящик на стене, две чашечки, сбоку ручка. Крутнешь — где-то далеко звякнет, и барышня скажет: «Станция». Волшебство.

Все ходили дивиться. Столоначальник Бухвостов первый снял трубку, подышал в нее и сказал важно: «Алло». Никто ему не ответил, потому что звонить он не умел, но вид у него сделался — хоть сейчас в министры.

И тут во мне, братцы, что-то повернулось.

Пришел я домой и объявил супруге, Пелагее Никитишне, что человек я теперь новый и жить по-старому, без провода, более не согласен. Пелагея спросила, во что этот провод обойдется. Я сказал — семьдесят девять рублей в год. Пелагея села. Не на стул. Просто села, где стояла, на сундук в прихожей.

— Порфирий, — говорит, — ты в уме? Семьдесят девять! Кому ты звонить-то будешь, батюшка?

Вопрос, скажу вам, был подлый. Потому что попал в самую точку. Звонить мне было решительно некому. Из всех моих знакомых аппарат имелся у одного свояка, Евстигнея Лукича, что держал скобяную лавку на Вознесенской. Один свояк на весь мой круг. Но об этом я супруге докладывать не стал.

— Как это некому! — сказал я с достоинством. — Мне, может, самому звонить будут. По делам.

По каким делам могли звонить мне — коллежскому регистратору с окладом в сорок два рубля, — я и сам не знал. Но сказано было красиво, и на том дело порешили.

Повесили. Номер дали — два-четырнадцать. Я его затвердил, как «Отче наш», и первым делом позвонил свояку.

— Евстигней Лукич! Это я, Порфирий! По проводу с тобой говорю!

— Ну говоришь. Чего надо-то?

— Да ничего. Так. Слышимость проверяю.

Свояк засопел в трубку и повесил. Грубый человек. Но я не обиделся — я упивался. Голос его шел ко мне по медной жилке через полгорода, и это стоило всякой грубости.

К вечеру звонить стало некому. Свояк, поди, уж третий раз меня клял. И тогда я приноровился крутить ручку просто так — послушать, как барышня скажет «Станция».

— Станция.

— Барышня, а который час?

— Половина девятого. Гражданин, вы это уже четвертый раз спрашиваете.

— А погода как?

Тут она трубку и бросила. Тоже, между прочим, без всякого воспитания народ.

Но главное было впереди. Главное — это чтоб люди видели.

И вот подошли мои именины. Собрались: свояк Евстигней с супругой, сосед Тюрин с почтамта, кум Аполлошка и еще всякий народ. Сидим, пирог, наливка, разговор. И весь вечер я, признаться, ждал одного — минуты, когда можно будет небрежно, через плечо, кивнуть на стену: вон, мол, у меня что.

Минута пришла. Тюрин с почтамта завел речь, что телефон — баловство и одним богачам забава.

— Отчего же баловство, — говорю я, наливаясь важностью, как самовар. — Мне вот по этому проводу серьезные люди звонят. Из присутствия. Из самых, можно сказать, верхов.

Гости притихли. Пелагея глянула на меня со страхом — она-то знала цену моим верхам. А я уж и остановиться не мог, несло меня, как салазки с горы.

— На днях, — говорю, — их превосходительство сами интересовались одним дельцем. По телефону. Голос имеют приятный.

И в этот самый миг — звонок.

Настоящий. Дребезжащий. На весь дом. Первый входящий звонок за все время, что висел у меня этот черный идол.

Я обомлел. Гости повернули головы. Отступать было некуда — сам же наврал про верхи. Встал я медленно, поправил жилет и снял трубку с тем каменным лицом, с каким принимают депеши о судьбе отечества.

— У аппарата. Слушаю вас.

А в трубке — женский голос, бойкий такой, торговый:

— Это бойня? Мне телятинки бы к завтрему пудика полтора. Почем нынче задняя четверть?

Братцы мои. Стою я перед всем застольем, в руке трубка, а в трубке про заднюю четверть телятины. И все на меня смотрят и ждут, каков он, разговор с их превосходительством.

И я, не моргнув, повел беседу.

— Так-с, — говорю значительно. — Понимаю. Всенепременно. Да, ваше... кхм... доложу. Передам куда следует. Не извольте беспокоиться, все будет исполнено в наилучшем виде. Честь имею.

Повесил. Обернулся. Обвел стол взором утомленного государственного мужа.

— Их превосходительство, — говорю тихо. — Насчет одного вопроса. Государственной, изволите видеть, важности.

Ах, как на меня посмотрели! Тюрин с почтамта прямо усох. Кум Аполлошка привстал. Пелагея зарумянилась и стала мне пирога подкладывать, будто я и вправду с сегодняшнего дня персона.

И тут поднялся свояк Евстигней. Скобяная душа. Обтер усы и говорит в тишину, задумчиво:

— Чудеса. Я вот с утра на бойню дозвониться не могу. Телятины к твоим именинам заказать хотел, Порфирий, тебе же в подарок. Кручу, кручу — а мне все какой-то дурак отвечает. Про ихнее превосходительство толкует да про заднюю четверть чего-то путает. Барышня, что ли, номерами обносит?

Стало тихо-тихо.

А Пелагея моя — женщина въедливая — возьми да и вспомни:

— Так у бойни-то номер два-пятнадцать. А у нас, Порфиша, четырнадцать. Барышня одну циферку и путает.

Вот тебе, братцы, и верхи. Вот тебе и государственной важности вопрос. Единственный за всю мою жизнь входящий звонок — и тот был не мне, а телячьей задней четверти.

С тех пор, когда меня спрашивают, что такое прогресс, я отвечаю коротко. Прогресс — это когда ты за семьдесят девять рублей в год заводишь у себя дома голос, который называет тебя бойней. И ты, дурак, еще и рад.