Аппарат, или Как я через один телефон соседям понадобился

Поставили мне телефон.

Не то чтоб я просил — само вышло. По службе полагался, а квартира у меня казенная, вот и провели. Аппарат черный, тяжелый, на крученом шнуре, повесили его в коридоре, промеж вешалки и умывальника, и он висит себе и молчит.

И с этого молчания, братцы мои, вся моя беда и пошла.

Потому как в нашей квартире, на девять, извиняюсь, комнат и на четырнадцать душ народу, телефон завелся один. И этот один был, прошу заметить, мой. Иван Кузьмич Пыжов, младший делопроизводитель, — и при телефоне. Это, я вам доложу, в двадцать девятом году звучало. Это вам не примус.

Первые дни я ходил гоголем. Пройду по коридору мимо аппарата — и рукой его так, ласково, как коня по холке. Соседи глядят с уважением. Марья Васильевна из угловой, женщина серьезная, вдова с тремя рожками керосинки, и та при встрече стала кланяться отдельно. Раньше — сквозь зубы, а теперь в полный, можно сказать, поклон.

Жизнь пошла сладкая.

А только сладкое, оно и портится быстрее прочего.

Первым пришел инженер с четвертой комнаты, Люстрицкий. Культурный такой, в пенсне. «Иван Кузьмич, — говорит, — не позволите ли на минуточку? Дело государственной, можно сказать, важности». Ну как культурному человеку откажешь. Позволил. Он и говорил минут сорок — про рыбалку, я слышал через дверь, про какого-то леща на два кило.

За Люстрицким — старушка с кухни. За старушкой — портной Абрам Соломоныч, что комнату с балконом занимал. За портным — вся, извиняюсь, квартира гуськом.

И стал я при своем аппарате вроде как швейцар. Или, вернее сказать, вроде памятника, к которому очередь.

Звонят, главное, не мне. Мне-то как раз никто и не звонит — кому я нужен, младший делопроизводитель. А им — всем надо. Тому в поликлинику, тому в артель, тому тетке в Гончарный переулок насчет варенья. И все ко мне, все через мой коридор, все у моей вешалки топчутся, галошами наследят, а один раз умывальник с мясом чуть не выдрали, за него держась.

Жена моя, Клавдия, сперва гордилась. А после стала коситься. «Ты, — говорит, — Ваня, не квартиру снял, а вокзал. Проходной двор с музыкой».

Ну я терпел. Гордость, она, братцы, терпеливая. Она на самолюбии сидит, как курица на яйце, — и высиживает.

А в конце месяца пришел счет.

И вот тут я, доложу вам, сел. Прямо на табурет и сел, потому что стоя такое читать не полагается. В счету было прописано: разговоров междугородних — на одиннадцать рублей сорок копеек. С городом Харьковом. Двадцать два раза.

Одиннадцать сорок! Да это, братцы, мне полторы получки — коту под хвост. За чей-то, извиняюсь, Харьков.

Тут во мне взыграло. Я человек тихий, но как заденут меня за карман — во мне откуда что берется. Прямо лев. Прямо, я извиняюсь, поборник справедливости.

— Ага! — говорю. — Значит, пользовались? Значит, через мой аппарат в Харьков катились, а Пыжов плати?

И устроил я на общей кухне суд. Народный. Вывесил счет на гвоздик, где обыкновенно расписание дежурств висело, и говорю:

— Граждане соседи. Кто из вас, я извиняюсь, харьковчанин? Признавайтесь по-хорошему, покуда я в милицию не пошел.

Молчат. Люстрицкий пенсне протирает — верный, между прочим, признак нечистой совести. Старушка крестится. Портной руками разводит: «Помилуйте, у меня в Харькове отродясь никого, у меня все в Бердичеве».

Одним словом — стена. Двадцать два звонка, а виноватого нету. Как в конторе у нас: недостача есть, а вор — ищи-свищи.

Бился я с ними неделю. И на телефонную станцию ходил — там барышня в окошке сказала: «Гражданин, аппарат ваш, счет ваш, а с кем вы разговариваете — мы не подслушиваем, мы учреждение». Культурно послала.

И вот сижу я вечером над этим счетом, как Наполеон над картой, и уж совсем собрался наутро всех до одного в товарищеский суд волочь.

А тут Клавдия чай несет. И, знаете, как-то бочком идет, боком. И глазами — в сторону.

— Ваня, — говорит тихо. — Ты уж очень-то на них не серчай.

— Это почему ж, — говорю, — не серчать? Одиннадцать сорок!

— А потому, — говорит и садится, — что мамаша у меня в Харькове. А как переехала — я и соскучилась. Ну и, значит... поговорить. По вечерам. Пока ты на службе.

Тишина.

Стоял я и слушал эту тишину, гулкую, до самых печенок, и в ней тикали ходики, и капал умывальник, и где-то за стенкой Люстрицкий, ни в чем теперь не повинный, победно сморкался.

Двадцать два раза.

Значит, покуда я гоголем ходил да аппарат по холке гладил, покуда суды устраивал да в справедливость играл, — родная моя супруга через тот же аппарат в Харьков катала. Двадцать два раза. С мамашей. Про варенье, надо думать, и про меня, дурака.

Наутро я счет с гвоздика снял. Тихонько. Расписание дежурств обратно повесил.

А соседям объявил, что дело, дескать, замяли — техническая, мол, ошибка на станции, с кого спрос. Люстрицкий мне руку жал. Старушка пирожок принесла.

А телефон я через месяц велел снять. Сказал начальству — мешает работе на дому.

И ведь не соврал, братцы. Ей-богу, не соврал.