Антиквар с Большой Покровской

В Нижнем Новгороде на Большой Покровской у меня антикварная лавка. Не самая большая — между банком и часовщиком, в первом этаже доходного дома Бугрова. Снаружи — каменный лев и вывеска «Старина», изнутри — два зала, скрипучий пол, лампы Тиффани, запах пыли и старого лака. Тридцать один год я в этом помещении.

Меня зовут Глеб Андреевич. Шестидесятого года. Холостяк, без детей. Жил с матерью до ее ухода в двенадцатом. С тех пор один.

Лавку открыл в девяносто третьем. Тогда здесь, на Покровке, еще были трамваи. Теперь — пешеходная улица, музыканты, туристы из Москвы, велосипедисты, которые не понимают, что нельзя ехать в потоке. Я к новому привык, но в душе остаюсь в девяностых.

Люблю свой город. Знаю каждый двор-колодец на Малой Покровской, каждую парадную с лестницей чугунного литья. Люблю гулять до Чкаловской лестницы и стоять у обрыва — смотреть на стрелку Оки и Волги. Особенно в октябре, когда листва тополей в Александровском саду становится медной.

Ем в одном и том же месте — пельменная «У трех медведей» на Минина. Заказываю всегда одно — пельмени со сметаной, сто грамм водки, черный хлеб. Официантка Зоя знает, не спрашивает.

В октябре, в среду, ко мне зашел старик. Лет восьмидесяти, сухой, в коричневом плаще, в шляпе. Принес альбом.

Альбом был хороший. Черный, бархатный, с медными уголками. Около тысяча девятьсот двенадцатого года, петербургский. Внутри — открытки. Виды городов, поздравления с Рождеством, с Пасхой. Ничего особенного, но коллекционная вещь.

«Сколько?» — спросил я.

Старик пожал плечами.

«Дайте сколько дадите. От тетки осталось. Я не понимаю в этом».

Я предложил цену. Он кивнул. Деньги взял. Ушел, не оборачиваясь.

Вечером, закрыв лавку, я сел разбирать. Альбом перелистывал медленно. Открытки в порядке: каждое десятилетие, каждый штемпель — на своем месте. Хороший коллекционер собирал.

На последней странице я заметил: бумага подложки чуть выступает по краю. Отслоилась. Я аккуратно поддел ногтем.

Под бумагой лежала фотография.

Черно-белая. Маленькая. Не открытка — снимок. Без штемпеля, без даты.

На снимке — двор. Двухэтажный деревянный дом. Палисадник. У крыльца — мальчик. Лет четырех. В матроске. На голове — шапка с помпоном.

Я смотрел.

Я. Тот двор — на улице Ванеева, дом моих деда и бабки. Я там жил до пяти лет. Матроска — мамина работа, она шила. Шапка — бабушкина вязка.

Это я.

Но нет в моем альбоме у нас никогда не было этой фотографии. Я знаю мамин архив наизусть. Эта — не из него.

Я положил снимок на стол. Налил себе из бутылки, что держу в шкафу для зимних вечеров.

Из приемника, на полке между книгами, тихо звучало:

«Орбит без сахара,
Орбит без сахара...»

Сплин. Я ставлю их часто — у меня старый диск, еще с конца девяностых.

Я перевернул фотографию.

На обороте, карандашом, чьим-то детским почерком:

«Глеб, четыре года. Ноябрь 1964».

Я родился в шестидесятом. В шестьдесят четвертом мне было четыре. Это совпадало.

Но как фотография оказалась в альбоме старика, который пришел ко мне сегодня? Откуда у него снимок меня в четыре года?

Я позвонил на номер, который он оставил при оформлении сделки. Длинные гудки. Никто не взял.

Я закрыл лавку. Пошел домой пешком, по Покровке, до Свердловской. Октябрь был сырой. Фонари желтые, отражаются в мокрой брусчатке.

Дома я полез в коробку с маминым архивом. Перебрал. Альбома с этой фотографией нет.

Но в самом низу нашел старую тетрадку. Мамин дневник, какой-то его обрывок. На одной странице — ее рукой:

«Ноябрь 1964. Двор. Сегодня к нашему дому пришел мужчина. Спрашивал Глеба. Я выгнала. Сказала, чтобы больше не приходил. Соседи говорят — это уже не первый раз. Кто-то фотографирует детей со двора. Девочку Лелю из третьей квартиры — на той неделе. Папы нет дома. Не знаю, что делать».

Я закрыл тетрадь.

Сел. Долго сидел.

Утром поехал в лавку. На прилавке, у того места, где я оставил альбом, лежала еще одна фотография.

Этой ночью ее там не было.

На снимке — лавка. Изнутри. Стеллажи, лампы, прилавок. У прилавка — мужчина. Спиной. В коричневом плаще, в шляпе.

На обороте, тем же детским почерком:

«Глеб, шестьдесят четыре года. Октябрь 2024».

Я положил снимок в карман.

С тех пор я закрываю лавку рано. Иду домой засветло. И больше не покупаю чужие альбомы.

Но иногда, проходя по Покровской мимо собственной витрины, я ловлю себя на мысли: за стеклом, в полумраке, кто-то стоит у прилавка.

Со спины.

В шляпе.